Результаты онлайн-опроса показали, что на прямые вопросы респонденты склонны давать позитивно-смещенные ответы, следуя стереотипам социальной «нормальности», поэтому декларативно довольны своей жизнью (абсолютное большинство, хотя в своем окружении лишь 37 % отмечает преобладание счастливых людей, и с возрастом показатель снижается -- с 46 % у подростков до 31 % после тридцатилетнего рубежа), тем более что в российском обществе доминирует «персоналистичная» трактовка счастья -- как зоны личной ответственности. Условное «ядро» понимания счастья формирует сфера личного выбора и частной жизни -- профессиональный и жизненный путь, ближнее социальное окружение и самоопределение в терминах счастья, а «периферия» понимания счастья более дифференцирована -- включает подкрепляющие «ядро» личные решения (рациональный выбор быть счастливым, решение жизнь по уму и в счастье, контроль эмоционального состояния и т.д.) и внешние элементы (справедливо устроенное общество, общая в стране и мире, общественное признание и пр.).
В декабре 2021 года был проведен повторный общероссийский онлайн-опрос по тематике счастья, в апреле 2022 года -- по тематике справедливости -- на аналогичной по структуре и объему выборке из онлайн-панели компании «Тибурон», и в каждую анкету были включены отдельные вопросы и/или закрытия, связывающие понятия счастья и справедливости [см. подробнее в: 22]. Результаты опроса показали устойчивость выявленной ранее личностной трактовки счастья (несмотря на включение вопросов и закрытий о социальной справедливости, а также об изменении ситуации за период пандемии) и подтвердили некоторые поколенческие различия: в целом до 30 лет люди чаще считают, что быть счастливым -- это личное рациональное решение (позитивно-смещенная трактовка), а после 50 лет -- реже согласны с тем, что счастье -- довольствоваться тем, что у тебя есть, и результат тяжелого труда по налаживанию жизни, поскольку человек обязан быть счастлив, и несчастье -- его личная вина (негативно-смещенная трактовка). Сохраняется и обозначенная выше условная иерархия факторов счастья (со статистически незначимыми отклонениями), где лишь каждый третий отмечает принципиальное значение справедливого социального устройства, и распределение приоритетных «факторов несчастливости», где прослеживаются незначительные поколенческие различия, за исключением абсолютного поколенческого консенсуса в отношении несправедливости жизни (например, после тридцатилетнего рубежа респонденты реже чувствуют себя несчастными, переживая за будущее, отмечая накопленную усталость, проблемы в семье и хроническое отсутствие времени на отдых, но чаще -- в силу неуверенности в завтрашнем дне).
Столь незначительная (в сравнении с другими показателями) доля считающих социальную несправедливость важным фактором несчастливости объясняется не только доминированием личностной трактовки счастья, но и пониманием социальной справедливости -- в первую очередь как правовой категории (равенства перед законом -- 71 %), менее важны равенство прав и соблюдение законов (по 58 %), равенство возможностей и гарантии безопасности (по 56 %), соблюдение большинством сограждан моральных норм (53 %), свобода слова и отсутствие дискриминации (по 50 %), социальные гарантии (49 %), каждый третий отметил отсутствие социального неравенства и равенство доходов (по 31 %). Поколенческие различия оказались незначительными и предсказуемыми: с возрастом в целом и после тридцатилетнего рубежа особенно возрастает значимость равенства перед законами и их соблюдения, гарантий безопасности и социального обеспечения, но становится менее важна свобода слова и равенство доходов.
Показательно, что и в анкете о социальной справедливости каждый третий полагает, что жизнь в российском обществе скорее несправедлива (каждый второй -- что иногда справедлива, иногда нет), на условной «лестнице справедливости жизни» разброс позиций российского общества оказался значительным -- между 3 и 7 позициями (среднее -- 5 из 10), а треть опрошенных полагает, что ситуация со справедливостью в российском обществе за период пандемии ухудшилась (более половины не заметили изменений). Основным нарушением принципа социальной справедливости в стране респонденты считают неравенство доходов, со значительным отставанием за ним следует социальное неравенство (перед законом, прав и возможностей, отсутствие свободы слова), и с возрастом доля отмечающих отсутствие практически всех перечисленных компонентов социальной справедливости (за исключением свободы слова) возрастает. Однако речь опять, видимо, идет об устойчивых социальных представлениях, потому что практически каждый пятый затруднился ответить на вопрос, сталкивался ли он или его близкие в последние несколько лет с социальной несправедливостью к себе лично.
Таким образом, если в понимании счастья россияне тяготеют к «личностным» определениям и внутренним (в пределах близкого социального круга) факторам обретения, то справедливость характеризуют скорее как правовую, а не морально-нравственную категорию, а столь «внешние факторы несчастливости» по определению входят в «периферию», а не «ядро» доминирующей трактовки счастья. Кроме того, если счастье большинство считает неизмеримым феноменом/абстрактным понятием (что объяснимо, учитывая столь личностные его «индикаторы» и «факторы»), то справедливость, напротив, полагают поддающейся измерению, но не в неких конкретных величинах, а в сопоставлении с прошлым.
Чтобы оценить, насколько в своих опросах мы не подталкиваем респондентов к выбору социально одобряемых вариантов, а учитываем сложившиеся социальные стереотипизации, мы решили использовать метод неоконченных предложений. В силу его «качественного» проективного характера метод сложно назвать популярным инструментом современной эмпирической социологии, увлеченной сопоставительной опросной квантификацией. Тем не менее, метод вполне институционализирован в отечественной традиции, в том числе с точки зрения обработки полученных закрытий [см., напр.: 5] (стимульные предложения, реальные и идеальные «эксперты», разные типы группировки данных -- «абстрактно-аналитические и обобщения на уровне здравого смысла, типичные высказывания отдельных респондентов»), и применение проективных методик считается обоснованным в силу простоты получения данных, отсутствия влияния предварительных гипотез на результаты, меньшей вероятности фальсификации данных респондентами (не видящими подвохов в формулировках вопросов и ответов), возможности группировки данных по разным основаниям и т.д. [см., напр.: 19].
Если в психологии метод неоконченных предложений предполагает выявление скрытых индивидуальных переживаний посредством оказания на человека косвенных воздействий, то в социологии он используется для изучения социальных феноменов именно в том контексте, который подразумевают сами действующие субъекты: исследователь формулирует «стимулы» (начала фраз), которые обретают смысл благодаря субъективным трактовкам респондентов (предлагаемые ими окончания фраз создают определенное смысловое пространство, спектр возможных ответов и их обоснований). Как правило, в таком качестве метод неоконченных предложений наиболее полезен на разведывательном этапе исследования: до разработки инструментария массового опроса можно применить метод на небольшой выборке -- чтобы реконструировать обыденное семантическое пространство изучаемого социального феномена (лексическое оформление содержания коллективных представлений). Метод может использоваться и как основной прием сбора данных, но применяется в таком формате крайне редко, поскольку здесь ограничения метода перевешивают его достоинства (сложность обработки массива разрозненных данных; трудности заполнения опросника респондентами, для которых проблематика неактуальна/неинтересна и т.д. [см., напр.: 12]); нерепрезентативные и неустойчивые данные) [см., напр.: 20].
Многочисленные модификации [см., напр.: 7] и сочетания метода с другими методиками, призванные упростить работу респондентов и повысить их искренность, сложно назвать успешными в современном информационном обществе (где человек усваивает многочисленные лексические шаблоны и дискурсивные паттерны), насыщенном опросами (чьи результаты постоянно публикуются в средствах массовой информации и озвучиваются лидерами общественного мнения), и данная проективная методика может утрачивать свой эвристический потенциал -- люди пишут либо слишком индивидуальные ответы (иррелевантные окончания фраз), либо, напротив, слишком социально-стереотипизированные (тривиальные окончания фраз). Примем в качестве рабочей условную типологию основных направлений применения метода неоконченных предложений: 1) конструирование и применение методики для сбора и анализа данных; 2) адаптация методики для использования в конкретных социологических проектах.
А в рамках первой стратегии согласимся с разведением методических экспериментов (уточнение способов конструирования и апробация неоконченных предложений для сбора надежных и валидных данных) и сочетания методики с другими инструментами сбора данных (для повышения надежности и валидности информации, а также более корректной ее интерпретации).
Тогда мы однозначно идем по первому пути, но сначала включили несколько неоконченных предложений в формализованный опросный инструментарий (анкету), т.е. использовали методику как вспомогательный прием, а затем усложнили ее, совместив неоконченные предложения по тематике счастья и справедливости, и использовали в качестве самостоятельного опросного инструмента -- для выделения «ядра» и «периферии» обыденных трактовок счастья и справедливости, чтобы понять причины их столь принципиальной невзаимосвязи в российском общественном мнении.
С декабря 2020 по декабрь 2021 года с помощью метода неоконченных предложений было опрошено 392 человека (в основном студенты -- 352 человека, поэтому результаты опроса родительского поколения из рассмотрения исключены и приводятся только в качестве иллюстративного материала в вероятностных суждениях; несколько больше девушек, чем юношей -- 60 % против 40 %). В качестве методического эксперимента мы реализовывали опрос в трех форматах: неоконченные предложения только по одной тематике (счастье или справедливость), неоконченные предложения по обеим тематикам (в разной последовательности). В обоих тематиках было использовано по шесть неоконченных предложений (предварительно была проведена их апробация -- на предмет однозначности, релевантности и надежности): «Счастливый человек -- это...», «Несчастный человек -- это...», «Для счастья человеку нужно.», «Несчастье -- неизбежный спутник.», «Человек может быть счастлив и без.», «Человек может быть счастлив и с.»; «Справедливость -- это.», «Справедливый человек никогда.», «Несправедливость -- это.», «Определение “справедливый” можно использовать только по отношению к.», «Несправедливость бывает.».
Как показал анализ полученных данных, рассматриваемые тематики воспринимаются респондентами как абсолютно автономные, поэтому никакие их сочетания на итоговое распределение ответов влияние не оказывают: слова, однокоренные с понятием «счастье», не появились в разделе о справедливости, и только два человека внесли определения «справедливый» в одно неоконченное предложение в разделе о счастье). В среднем респонденты формулировали больше и более разнообразные закрытия в первых «стимульных фразах», чем в последующих, и в неоконченных предложениях о счастье, чем о справедливости (в среднем 2 закрытия против 1,3).
Закрытия были внесены в базу данных в программе SPSS в первоначальном виде, а затем перекодированы в логике «обоснованной теории» (отбирались наиболее частотные и обобщающие «живые коды» [см.: 16; 26; 32]) и простейшего контент-анализа -- схожие «элементарные обоснования» объединялись в тематические группы (классифицировались как однотипные) под обобщенными названиями. В случае неоднозначных текстовых элементов использовались три стратегии [20]: игнорирование иррелевантных элементарных обоснований (например, имен известных актеров и политиков); повышение уровня абстрактности (например, формулировки, связанные с голодом, переводились на уровень материальной обеспеченности); присвоение ответу нескольких кодов (например, «вторая половина» может кодироваться как «любовь» и «семья»). После перекодирования текстовых переменных был проведен контент-анализ -- подсчет частоты встречаемости элементарных обоснований, который позволил определить «ядро» и «периферию» в структуре образов счастья и несчастья (счастливого и несчастного человека), а также справедливости и несправедливости (справедливого и несправедливого человека). Итак, счастливый человек -- это, прежде всего, тот, «кого устраивает его жизнь» («ценит, что имеет»/«не хотел бы изменить свою жизнь») -- 39 % ответов; «кто считает себя счастливым» -- 20 %; «у кого все хорошо» («нет проблем», «решил все проблемы») -- 13 %; «кто добивается своих целей» («исполнения своих мечтаний») -- 12 %; «кто не одинок» -- 10 %; «умеет любить и принимать любовь» («любимый», «любящий», «любит и любим») -- 8 %; «у кого все есть», «кто умеет радоваться мелочам» и «здоров» -- по 7 % (элементарные обоснования, набравшие менее 5 % ответов, мы не учитывали) (Рис. 1).
Хотя мы не имеем права проводить поколенческие и гендерные сопоставления (вследствие смещенной структуры выборки и недостаточности данных), можно отметить несколько условных «типологических синдромов»: в отличие от поколения «детей», счастливый человек в представлении родительского поколения -- тот, «у кого все родные здоровы» (9 % против 0 %), кто здоров сам и не одинок (13 % против 5 %); тогда как поколение «детей» акцентирует важность удовлетворенности жизнью, тем, что имеешь (42 % против 28 %); для мужчин более значимый «индикатор» счастливого человека -- достижение целей (13 % против 5 %), для девушек -- признание себя счастливым (15 % против 10 %).
Рис. 1. Ядро и периферия образа счастливого человека
Соответственно, в качестве «факторов счастливости» (что человеку нужно для счастья) респонденты называют, в первую очередь, «каждому свое» («то, что сам человек считает нужным для своего счастья») -- 41 %, «близких людей» (семья) -- 26 % и «любовь» (22 %); на втором месте стоит «принятие себя» («любить себя»/«ценить себя») -- 17 %, «принятие своей жизни» («ценить жизнь») -- 12 % -- и деньги (11 %); на третьем -- умение «быть реалистом» («смотреть правде в глаза») и «здоровье» (свое и близких) -- по 7 %, а также «любимое дело» (6 %).