Последние двести лет цивилизационного развития/стагнации евроатлантической и славяно-русской конгломераций прошли под знаком выработки, доминирования и угасания нескольких ведущих идеологических форм общественного сознания. К ним относится также и возникающее эхо новой догматики, массовые мировоззренческие обертоны - распространившиеся умонастроения, предчувствия, типы поведения, суждений и убеждений. Нигилизм, сверхчеловек, технократизм, сциентизм, а сейчас добавилась архаизация - всё это основные способы выработки и внесения жизненного смысла в повседневность для так называемого «образованного слоя», для людей, задающихся, нередко тщетными, вопросами о сущем. Тщетность определяется праздностью вопрошания, единственная цель которого состоит в стремлении выделиться из общей массы, ведущего лишь к усилению эго.
Идеологичность обществ означает сознательную регуляцию их существования путем утверждения политического проекта, выработанного интеллектуально-властными кругами и данного, чаще всего, в неких канонических текстах. В этом факте сказалась общая тенденция исторического развития, проявившаяся в качественном росте, начиная с Нового времени, компоненты собственного, естественного общественного управления, т.е. рационально продуманного и с ответственностью за сделанное, без ссылок на волю бога или богов, на иные сверхъестественные причины или неподвластный фатум. История десакрализуется и постепенно прибирается к рукам, ставится на службу господствующему классу собственников или же делается попытка - в идеологии коммунизма - научного управления ею в интересах всего общества, ставшего бесклассовым и предельно регулятивным.
Сейчас, в начавшемся XXI веке, имея за плечами большой исторический опыт, высветливший тайные механизмы власти и позволяющий давать взвешенные и объективные сравнительные характеристики принципиально различным государственно-политическим структурам, их бытию и степени зрелости, оценивать их судьбы как в исторической ретро-, так и в перспективе, мы должны быть способны к действительному осознанию этого опыта и к ответу на вопрос об истинностном цивилизационно-культурном прогрессе, его направленности, критериях, возможности, степени гуманистичности. Соответственно, нельзя обойти при этом главную тему - сущность и существование как отдельного индивида, так и специфику его общественного типа в целом. Должна также быть понята цена прогресса. Это позволит определиться и с его истинностными критериями. Рассмотрению этих аспектов посвящены многие публикации, как пример можно привести [2-4], [8-12].
В вопросах прогрессорской тематики в бытийном плане основной звучит, безусловно, тема человека. Она окончательно вышла на проективную стадию и полностью определяется формой достигнутого исторического сознания всех уровней социальной организации, от народов и сверхобществ до отдельного повседневного субъекта. Эти уровни сочетаются в определенной результирующей, являющейся содержательной характеристикой преимущественной направленности исторических процессов и их истолкований в социуме. Впрочем, не следует преувеличивать степень системности и взаимной корреляции социальной связности. Её согласованность лежит в широком диапазоне от единицы (предельная связь единичного и общего или уровней существования) до почти нуля - при разбалансировке управления и низовой активности.
Отметим, что в плоскости онтического - наглядной и ближайшей стороны бытия - тема человека ставится лишь для прикрытия. Она расцвечена стилистикой заботы о человечности, пронизана уважением прав и достоинства индивидов, но все это происходит лишь в области политической демагогии. Нынешняя общественная риторика не имеет предметности, она принципиально поверхностна, это чистое явление, но, впрочем, не разорвавшее связь с сущностью. Сущность чистого явления есть указание не на обычное значение произносимых слов и речей - эти значения только номинальны, а понимается как интенция на вечное недоговаривание, перевернутые смыслы, двойные стандарты, двуличие как ее обязательную подоплеку. Фактически, чистое явление представляет специфическое внесущностное образование. Или, если сказать иначе, это явление с приписываемой, вариативной сущностью. Сложность в том, что онтическое составляет визуализацию реальности, это меняющаяся картина сущего, воспринимаемая, однако, многими буквально. Чистое явление выступает как чистая видимость, но видимость активная, создающая эффект мультипликативной картины мира.
Погруженность в мир чистых явлений дает два результативных варианта. Один образует замкнутую сферу непроницаемой обыденности, неизменной и принудительной. Ее замкнутость покоится на инструктивной формализации всех действий субъекта, принимающего такой мир как объективно данный соответственно собственной способности и силе сознания по распредмечиванию смыслов. Эти смыслы и существенное содержание уже даны в готовом виде таким образом, что необходимое встречное духовно-интеллектуальное движения индивида оказывается настолько минимальным, насколько это возможно. Тем не менее, оно есть, что позволяет говорить о «собственном мнении». Утвердившееся же формальное политическое равенство и выращенное самомнение индивидов подсказывают им, что все мнения, по меньшей мере, равноправны. Так специфически понятное равноправие получило обозначение толерантности. Это одна из характерных черт массовой идеологии коллективного Запада, свидетельствующая о конце действительного диалога, о равнодушии к вопросам серьезных истин под прикрытием мнимого внимания к собеседнику (собеседник также коллективен) и столь же фальшивого допуска иной точке зрения. Всякая точка зрения, существенно затрагивающая проблемы онтологического стояния, тонет в небрежении формулировок, в плоских рассуждениях с прагматическим целеполаганием и вообще всячески нивелируется экспертно-аналитическим сообществом как ненужная и неверифицируемая метафизика.
Второй результативный вариант заключается в реализации возможности выхода в бытие именно вследствие чрезмерного деформирующего напряжения, испытываемого природой индивида как такового, как человеческого существа, как носителя человечности. Как раз сильнейшая степень отчуждения, вышедшая на этап переделки собственно онтологии, способна пробудить спящую природу и тогда она включится в человеческую деятельность, проявит себя как фактор неотчуждаемой свободы и самодействия вопреки обстоятельствам. Так осуществляется один из часто цитируемых Хайдеггером принципов бытия - там, где гибель, там и спасение.
Таким образом, все жалобы на «этот жестокий мир», на «такое сейчас время» и прочие пустые отговорки должны быть волевым образом отброшены. Жалующийся, расписывающийся в бессилии, смиряющийся и только лишь уповающий на чудесное вмешательство неких высших сил индивид без приложения усилий только усугубляет собственную несвободу, оставаясь потерянным, замкнутым и страдающим бездеятельным субъектом.
Пронизанность и насыщенность нынешнего глобального социального бытия эффектами чистой явленности не только ставит перед нашим современником сложнопреодолимые препятствия, но и одновременно необычайно на их преодоление, позволяет рассмотреть их внимательнее, сделать историческое и личное действие более искусным, а сознание обогатить несравненным бытийным опытом. Такое сознание разоблачает привычную сложившуюся мировоззренческую догматику, ходячие внушаемые «истины», пересматривает и перепроверяет, в соответствии с выверенной методологией истинностного познания, всю картину мира. Здесь надо удержаться от простого перевертывания имеющихся смыслов, от «зряшного отрицания», от новой формы нигилистического отношения - только уже не к религии, а к самой науке.
Между тем, такие настроения в обществе мы наблюдаем. Истины научного познания нередко слишком легко отбрасываются, подвергаются необоснованному сомнению, а саму науку подталкивают на некий «синтез» с иными формами общественного сознания - религией, мифологией, эзотерикой. Результатом такой нигилистической нивелировки науки будет не синтез знаний на более высоком уровне, а лишь невнятная окрошка обрывочных и невежественных мнений. Соответственно, в историческом плане новый невнятный субъект окончательно будет заморочен укорененной бестолковостью, и его онтологическая переделка хищническими силами истории получит статус новой бытийной основы.
Принцип гибели и спасения останется при этом в силе, но все усугубится именно гибелью многих и напрасными жертвами на пути возврата с позиций трансгуманизма к реальным отношениям человеческого, а не навязанного, бытия.
Не так просто ответить на вопросы по точной формулировке основных положений идеологии будущего, но некоторые критические оценки, которые имели бы статус фактичности, привести вполне можно.
Прежде всего, это касается распространившегося явления общественных настроений - дело до мысли здесь не дошло - претендующих на прояснение наиболее оптимального будущего социального мироустройства. Определяющим маркером в данном случае служит общая архаичность предлагаемых решений. Их истоки ищутся в прошлом, и такую пагубную близорукость можно наблюдать уже в русской философии. Н. Бердяев видел в идеальном образе средневековья как раз те вершины духа, которые впоследствии были, как он полагает, утеряны [1]. Соответственно, будущее он представлял в форме нового средневековья, т.е. вполне антиисторически и антинаучно, или, как раньше точно говорили - реакционно. Нынешняя смутная рефлексия иных философов движется в том же направлении. Так, А. Дугин прямо формулирует не просто сомнительный методологический априорный тезис о преимущественном значении традиций, но заостряет его в духе последовательного обскурантизма: «…мы преданы Традиции. Все в Традиции прекрасно. Особенно то, что неразумно, непонятно, необоснованно… Традиция полна ослепительного солнечного бреда… Надо соблюдать все правила Традиции - особенно абсурдные» [5].
«Не только высшие сверхразумные символы Веры могут снова быть взяты на щит, но и те иррациональные моменты культов, обрядов и легенд, которые смущали богословов на прежних этапах. Если мы отбрасываем прогресс как идею, свойственную эпохе модерна (а она, как мы видим, закончилась), то все древнее обретает для нас ценность и убедительность уже потому, что оно древнее. Древнее -- значит, хорошее. И чем древнее, тем лучше» [6].
Анализировать столь радикальные, даже, точнее, полностью иррациональные призывы к прошлому, к иллюзорному золотому веку былых тысячелетий бессмысленно. Они рождаются вне концептуальной рациональности, вне науки, вообще вне каких бы то ни было исторических апелляций, и выражают всего лишь особую авторскую эстетичность, прорвавшую заслон и просветляющее воздействие понятийной работы разума. Её рафинированность и нацеленность становятся доминирующими аспектами, подавляющими любую мысль. Это возврат в архаику мифов, в общество с вещающими жрецами и пифиями и благолепно внимающими народами, считающих Землю плоской и стоящей на трех китах. Оставим сию бессмысленную и больную театральность актерам театра А. Дугина. Но ради справедливости и философского итога отметим особую присущность подобных мракобесно-обскурантистских идей, рядящихся в одежды теоретичности, именно нынешней современности, либеральному постмодерну. Это его необходимое кредо, внутренний стержень - направленность к одичанию масс и деиндустриализации промышленности, происходящих в корреляции с виртуализацией самой личности. Соответственно этому, неоязычество и возрождаемое жречество никак не преодолевают негативных последствий эпохи индустриализма, модерна, а напротив, закрепляют самые обветшалые и темные его стороны.
Мы идею прогресса не отбрасываем, но полагаем семантически завершенной его нынешнюю форму постмодернистской инверсии. Эта идея стала неадекватной не в модерне, а именно в постмодерне. И не культура индустриальной эпохи отвечает за темные стороны прогресса, а хозяйственно-политический уклад, базирующийся на институте частной собственности и совершенно не стремящийся к общественному благу как основной цели производства.
В деле поиска оптимального и сравнительно быстрого по времени выхода из ситуации исторической деструкции, распространяемой и производимой глобальным миропорядком, требуется осознать серьезную познавательную проблему. Она заключается в философской проработке того факта, что существующий способ влияния на историю и общественное развитие должен быть изменен. А. Дугин резонно отмечает, что основные идеологии XX века - либерализм, нацизм и коммунизм - свой действенный потенциал утратили. Это не означает, что они канули в Лету: их знаково-символическое бытие остается неизменным - здесь мы не затрагиваем их сути и не даем оценок, хотя они могут быть сформулированы достаточно однозначно. Существующие же идеологемы либо сеют хаос и деструкцию, либо молчат. Сейчас стоит другая задача, помимо бесконечного перелопачивания пошлого: что дальше?
А дальше можно двигаться в рамках прежних форм исторического воздействия и размышлять о новой прогрессивной идеологии, пытаясь скомпоновать ее содержательность из осколков прежних программ и постулатов, «очищенных» от запятнавших себя элементов. В связи с этим, как вариант, реализуется тенденция поиска «синтеза» несопоставимых в сущностном отношении форм общественного сознания, например, религии и науки. О дугинских метаморфозах общей идеи уже сказано выше. Невозможно ни одну направленность, некритически-синтетическую, ни другую, архаизирующую рациональную способность познания, признать за годные попытки. Их возможная реализация будет означать просто крах истинностной формы познания и окончательное торжество инволюции.
Отчасти духовная атмосфера современности напоминает поиски эпохи столетней давности в России с ее оккультизмом, мистикой, предрассудками и салонным столоверчением.
Реальная, истинностная опора размышлений о будущем, о прорыве к нему может быть зафиксирована исключительно в интенциях науки и философии. Причем в тех пропорциях, в которых сами наука и философия служат делу именно обоснованного познания и просветленного разумом самопознания. Не все, что пишется под маркой научного или философского познания действительно есть наука и философия. Требуется еще каким-то необъяснимым образом вычленить истинно философское зерно в строительстве духовного пространства будущего.