Задолго до введения в оборот популярного сейчас в психологии термина стокгольмский синдром, фиксирующего защитно-бессознательную травматическую связь, взаимную или одностороннюю симпатию, возникающую между жертвой и агрессором в процессе захвата, похищения или применения угрозы или насилия, Чехов в рассказе «За яблочки» [11, с. 31 - 37] описал природу страха бесправных перед барином- самодуром Трифоном Семеновичем и покорных власти в его лице парня и девки из местных крестьян, забравшихся в помещичий сад и застигнутых с сорванными с дерева плодами в руках. Убоявшись лютой расправы, молодая пара, собиравшаяся пожениться, была поставлены чужой злой волей в унизительное положение, которое вынудило их послушно наказать друг друга. Сначала невеста дала жениху оплеуху, а потом больно драла его за вихры. Затем парень взял в кулак косу недавней суженой и, науськиваемый барином, принялся «карать зло». После этой экзекуции они больше не встречались. «Если бы сей свет не был сим свето, - пишет автор, - а называл бы вещи настоящим их именем, то Трифона Семеновича звали не Трифоном Семеновичем, а иначе. Говоря откровенно, Трифон Семенович - порядочная скотина» [11, с. 31].
Вспоминая свои встречи и беседы с А.П.Чеховым, А.М. Горький приводит интересное свидетельство: «Порою же казалось мне, - пишет он, - что в его отношении к людям было чувство какой-то безнадёжности, близкое к холодному, тихому отчаянию.
-- Странное существо -- русский человек! -- сказал он однажды. -- В нем, как в решете, ничего не задерживается. В юности он жадно наполняет душу всем, что под руку попало, а после тридцати лет в нем остается какой-то серый хлам. Чтобы хорошо жить, по- человечески, -- надо же работать! Работать с любовью, с верой. А у нас не умеют этого. Архитектор, выстроив два-три приличных дома, садится играть в карты, играет всю жизнь или же торчит за кулисами театра. Доктор, если он имеет практику, перестает следить за наукой, ничего, кроме «Новостей терапии», не читает и в сорок лет серьезно убежден, что все болезни -- простудного происхождения. Я не встречал ни одного чиновника, который хоть немножко понимал бы значение своей работы: обыкновенно он сидит в столице или губернском городе, сочиняет бумаги и посылает их в Змиев и Сморгонь для исполнения. А кого эти бумаги лишат свободы движения в Змиеве и Сморгони, -- об этом чиновник думает так же мало, как атеист о мучениях ада. Сделав себе имя удачной защитой, адвокат уже перестает заботиться о защите правды, а защищает только право собственности, играет на скачках, ест устриц и изображает собой тонкого знатока всех искусств. Актер, сыгравши сносно две-три роли, уже не учит больше ролей, а надевает цилиндр и думает, что он гений. Вся Россия -- страна каких-то жадных и ленивых людей: они ужасно много едят, пьют, любят спать днем и во сне храпят. Женятся они для порядка в доме, а любовниц заводят для престижа в обществе. Психология у них -- собачья: бьют их -- они тихонько повизгивают и прячутся по своим конурам, ласкают -- они ложатся на спину, лапки кверху, и виляют хвостиками.
Тоскливое и холодное презрение звучало в этих словах. Но, презирая, он сожалел. [4, с. 582-583].
По словам Горького, ему не доводилось встретить человека, который чувствовал бы значение труда как основания культуры так глубоко и всесторонне, как Чехов. Ему нестерпимо было мириться с тем, что природа вложила в русского человека необыкновенную способность веровать, испытующий ум и дар мыслительства, но всё это разбивается в прах о беспечность, лень, мечтательное легкомыслие, привычку жить надеждами на что угодно - на хорошую погоду, урожай, на приятный роман, выигрыш в лотерею, нежданное богатство или получение доходного места, а вот надежды поумнеть, замечал он с горечью, не наблюдается. Он брал и шире: «Думаем: при новом царе будет лучше, а через двести лет -- еще лучше, и никто не заботится, чтоб это лучше наступило завтра».
На лабораторном стекле чеховского человековедения обыватель предстает без прикрас, во всей своей вульгарной дикости, дремучести, мещанской ограниченности. Причем, чем больше он старается произвести выгодное впечатление, делать всё пристойно, культурненько или, как сказал бы насмешливый классик сегодня, гламурненько, тем быстрее и отчетливее проступают его примитивный внутренний мир, нравственная ущербность, моральная убогость, атрофия свести, темнота и невежество.
Редко какой чеховский персонаж не кичится тем, что он, де, человек культурный, начитанный, не прошедший мимо тех или иных ступеней по длинной лестнице образования. Однако, по Чехову, ни престижный диплом, ни ученая степень и звание, ни успешная карьера, ни принадлежность к высшим классам и общественным кругам - всего лишь формальные показатели. По разумению писателя, тогдашние вип-персоны и любые представители той или иной группы так называемой элиты могут обладать самым низким коэффициентом культуры, если достигнутые ими высоты никак не характеризуют их подлинные взгляды, образ мышления и свидетельствуют в первую очередь о средствах и способах, с помощью которых они занимают свое место в социальной нише, а также о мере честолюбия, гордыни, тщеславия. Лишенные интеллектуальных приоритетов, не способные блеснуть умом, они, дабы подчеркнуть свою значимость, окружают себя предметами роскоши, и культура служит им красивым фасадом, спасительной декорацией, компенсирующими личностное банкротство, скрадывающими узость души, ничем немотивированные апломб и самодовольство и содействующими самоутверждению и приданию должного веса в глазах окружающих. А то и хуже - там, где положено быть душе, для неё нет места: всё заполнено притворством, лицемерием, ханжеством.
Качества истинно культурного человека Чехов перечисляет в письме к брату Николаю, снискавшему признание как живописец. В произведениях писателя носителей этих качеств чрезвычайно мало. Зато количество их антиподов, напротив, зашкаливает. Не так ли было и в действительности? И не потому ли А.П.Чехов собрал целый паноптикум разных квазикультурных образчиков, диссонирующих с его культурным идеалом, чтобы рельефно обозначить вопиющую диспропорцию между удручающе малым меньшинством людей, достойных именования человека культурного, и абсолютным большинством их полных противоположностей.
Тех, кто соответствует статусу человека культурного и может быть идентифицирован как таковой, Чехов различает, прикладывая следующие максимы: он добрый и уважает других; сочувствует не только нищим и кошкам; уважает чужую собственность; избегает лжи; не манипулирует собой и не позволяет манипулировать собой из сострадания; не любит тщеславия; не пытается общаться с другими людьми только потому, что они популярны или влиятельны, и не стремится спекулировать на собственном имидже; не скрывает, а развивает свои таланты, принося, если надо, в жертву сиюминутные удовольствия; дорожит эстетической интуицией и ставит эстетическую точку зрения на то, что делают, выше прагматического чувства полезности [3].
Из многочисленных чеховских героев лишь единицы удовлетворяют этим критериям, ибо основная масса начисто или больше чем на половину лишена ключевого для человека культурного свойства: проживать жизнь, усваивая и воплощая такие наиболее позитивные, социализирующие и определяющие элементы культуры, как ценности и ценностные ориентации.
В настоящее время в условиях тотального засилья массовой культуры злободневную остроту и актуальность приобретает безошибочно схваченные Чеховым из реалий уходящего XIX и наступившего XX века меркантилизация, заточенность на материальной стороне бытия. Как оказалось, сто лет спустя культ денег в России вновь стал сердцевиной жизни и главным смыслом существования.
Беспросветное, потрясающее бескультурье охватило социум от обыкновенных людей до процветающих бизнесменов и представителей политического Олимпа. Чехов прозорливо зафиксировал прогрессирующую тенденцию невосполнимого вымывания креативного культурного слоя, обернувшуюся позднее масштабной быдлизацией и массовым оподлением. Хороший диалектик, писатель не случайно не делит в угоду записным литературоведам своих персонажей на положительных и отрицательных, потому что осознает: в жизни так не бывает. В человеке белое сочетается с черным, доброе со злым. И оттого, вероятно, Чехов воздерживается выводить в своих произведениях неких искусственных, фальшивых людей, наделяя их свойствами того идеала, который он по пунктам обрисовал в упомянутом выше письме к брату. Отсюда прослеживается логическая закономерность, когда герой, которого обломала обывательская рутина, перестает быть положительным и раскрывается в своем человеческом естестве слабыми сторонами, дурными помыслами или уже совершенными негативными поступками, темными местами и т.п. Таковы Войницкий («Дядя Ваня»), Андрей Прозоров («Три сестры»). В пьесе «Вишневый сад» на роль положительных героев могут претендовать разве только сам сад да еще, пожалуй, старый слуга Фирс, а Раневская, Гаев, Лопахин, Аня, «вечный студент» Петя, Варя, Симеонов- Пищик, Епиходов и все прочие по мере развития комедийного действия все больше дискредитируют и компрометируют себя. Акцентирование авторского внимания на не главном персонаже пьесы «Чайка» Нине Заречной обусловлено не только драматургическим расчетом ради театрального эффекта. Томление о лучшем, грезы о несбыточном, повышенная внушаемость, смешение фантазии и реальности - это знаковые настроения эпохи и мечты чистой публики начала 1900-х. Чехов снисходителен к наивности и тщетности надежд своей героини, но ему не импонируют погрязшие в словоблудии инфантильные молодые люди и зрелые мужи и дамы, от которых ничего путного, кроме трескучих фраз, демагогических посылов, избыточного пафоса и патетики не исходит. Всё это не люди, а мыльные пузыри. Схлопнутся - никто и не заметит.
Иммунитет культуры, по Чехову, в том и заключается, чтобы обеспечить культурную самозащиту, оберечь человека от дестабилизирующих его пошлости, низкопробной дешевки-однодневки, кича, симулякров, оградить от деградации и профанации чувств и понятийного аппарата, т.е. того, что теперь сконцентрировано в массовой культуре. Однако раскультуривание имело место не только во времена Чехова, но началось гораздо раньше. При всем интересе к генезису этого явления сейчас важнее выделить другое. Сегодня отторжение человека от культуры продолжается с помощью специальных средств - всевозможных гаджетов, которые всё активнее играют роль своего рода «умного» бионического технопротеза для мозгов, цифрового суфлера, подменяя интернет-ресурсами и -порталами подлинное накопление знаний, творчество, расширение кругозора, саморегуляцию, формирование вкуса и др. Вскоре, наверно, искусственный интеллект в разных дозах и вариациях будет вживляться в виде таблетки-чипа по типу кардиостимулятора.
Собственно говоря, чтобы разобраться в турбулентных вызовах, рисках, угрозах культуре и обществу, уяснить природу губительных вихревых потоков, врывающихся в современное культурное пространство, незачем ждать появления нового Чехова. Потому что старый далеко не исчерпан и толком так и не прочитан, не понят, не оценен. В этом видится экстренная культурная востребованность Чехова. Лучший предохранитель от прогрессирующей культурной мутации захочешь, а не придумаешь.
Список использованных источников и литературы
наследие чехов культурный
1. Бочаров С.Г. Чехов и философия // Вестник истории, литературы, искусства. Отд-ние ист.-филол. наук РАН. М.: Собрание; Наука, 2005. С. 146-159
2. Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. Репринтное воспроизведение издания 1909 года. М.: Новое время; Горизонт, 1990. - 218 с.
3. 8 черт истинно культурных людей по А. Чехову... m1.warbletoncouncil.org>caracteristicas...cultas
4. Горький А.М. А.П. Чехов / Чехов А.П., Избранное: Рассказы. Повести. Пьесы, Воспоминания писателей о Чехове, М.: Эксмо, 2002. - 640 с. С. 582-583
5. Зайцев В.С. Культурный феномен А.П. Чехова: структура и модусы бытия: автореферат дис. на соиск. уч. степ. кандидата культурологии. М.: Моск. гос. ун-т культуры и искусств, 2015 - 19 с.
6. Лоссский Н.О. Характер русского народа. Кн. вторая. М.: Изд-во «Ключ», 1990. - 92 с. С. 55
7. Чехов А.П. В овраге // Собр. соч. в двенадцати томах. Т. 8. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962. - 584 с. С. 11 - 449, с. 426
8. Чехов А.П. В усадьбе // А.П.Чехов. Собр. соч. в двенадцати томах. Т.1. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. - 584 с. С. 3-7
9. Чехов А.П. Душечка // А.П.Чехов. Собр. соч. в двенадцати томах. Т. 2. С. 346 - 358. С. 54
10. Чехов А.П. Жена //А.П.Чехов. Собр. соч. в двенадцати томах. Т. 7. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962. - 549 с. С. 44
11. Чехов А.П. За яблочки //А.П.Чехов. Собр. соч. в двенадцати томах. Т.1. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962. - 584 с. С. 31 - 37
12. Чехов А.П. Зеленая коса // А.П.Чехов. Собр. соч. в двенадцати томах. Т. 1. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962. - 584 с. С. 107 - 121
13. Чехов А.П. Критик // А.П.Чехов. Собр. соч. в двенадцати томах. Т. 5. С. 184 - 189
14. Чехов А.П. Обыватели // А.П.Чехов. Собр. соч. в двенадцати томах. Т. 5. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962. - 535 с. С. 203
15. Чехов А.П. Письмо ученому соседу // А.П.Чехов. Собр. соч. в двенадцати томах. Т. 1. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. - 584 с. С. 3-7
16. Чудаков А. П. Поэтика Чехова / Акад. наук СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. -- М.: Наука, 1971. -- 291 с.