Отличительная особенность индивидуального стиля С. Георгиевской - жанровый синтез [7]. Повесть «Любовь и кибернетика» также необычна в жанровом отношении. Писательница мастерски «играет» с жанрами, виртуозно балансируя на грани лирической повести, сказки, фантастики, формируя определенное читательское ожидание. Используя терминологию М. Бахтина, Георгиевская затрагивает так называемую память жанра, которая будит у читателя определенные ассоциации и образы.
В повести присутствуют эпизоды, которые по формальному признаку вполне можно отнести к фантастическим, однако в целом лирический контекст заставляет их звучать поэтично. Фантастическое здесь функционирует как поэтическое. Фантастика в повести соединяет «и собственно техническое, и нравственное, и эстетическое, философское, которое не линейно, в фантастическом художественном образе лежит на поверхности, а многослойно, многомерно» [6. С. 241].
В одном из эпизодов повести необыкновенным образом оживает портрет молодого Юлькиного отца, и девочка становится свидетелем интимного разговора матери с ирреальным отцом. Эта ночная беседа может быть рассмотрена как явление фантастического плана: мать - доктор наук, конструктор, воплотила своего мужа в кибернетической человекомашине. В то же время этот эпизод вполне прочитывается в лирическом ключе - как плод разыгравшегося Юлькиного воображения. Не случайно голос отца звучит для нее как «голос из дальнего <...> детства, из сна, из сказки» [3].
Необычным представляется образ «удивительного человека, поэта, который «решил воспользоваться правом поэта - оттолкнуться от земли пяткой. Так он и поступил: оттолкнулся от коврика расшлепанной старой туфлей и полетел, полетел над городом» [3]. Летающий человек словно списан с картины Марка Шагала. Юлька узнает его:
«- Здравствуй, юность! - сказал он Юльке.
- Здравствуй, юность, - ответила Юлька, которая сразу его признала, несмотря на то, что он был нечесаный и седой» [3].
Оксюморонный образ седой юности может быть рассмотрен как поэтический символ нестареющей души поэта. Здесь фантастика снова балансирует на грани развернутой поэтической метафоры и романтического видения, что подчеркивается вполне реалистичным сравнением: «Он закружился перед ее окном так бойко и непоследовательно, что ей показалось, будто это гнутся и шевелятся ветки в саду» [3].
Кинематографическим приемом монтажа Георгиевская выстраивает антиномичные отношения [5] духовности - бездуховности, в которые вступают летающий поэт и профессор Жук. Исполненный тщеславия «профессор Жук плыл, покачиваясь от учтивости и прекрасного воспитания, среди моря маленьких и больших портфелей, причесок с шиньонами, стрижек коротких, полукоротких; волос, распущенных по плечам и кое-как подобранных одинокой шпилькой... Он плыл среди стихающих при его приближении голосов» [3]. Приемом метонимии Георгиевская подчеркивает эгоцентризм самовлюбленного ученого.
В повести явлен обширный культурный слой. В контексте размышлений юной героини о категориях бытийных: вечности, юности, любви, счастье, бессмертии и т.п., фигурируют имена В. Хлебникова, М. Цветаевой, Н. Гумилева, В. Высоцкого, Ф. Стендаля, И. Гете, Г.Х. Андерсена, Н. Матвеевой и др. Особое место занимают песенные и стихотворные вкрапления в текст, усиливающие лирико-поэтическую доминанту повести, а также афоризмы, аллюзии на стихотворения и другие прозаические произведения. Реминисценции расширяют диалогическое пространство повести, выстраивают многочисленные межтекстовые связи, усиливая философичность повествования.
В финале летающий седой поэт - Юность, размышляя о бессмертии, читает Юльке подслушанные у студентов стихи Георгия Балла:
стилеобразующий мифопоэтический любовь кибернетика георгиевский
Трава однодневных радостей
Спрятала скрипки кузнечиков.
В теплые норы скрылось сомнение.
На месте былых удач выросло дерево.
А тишина, пожелтев, обратилась в коня [1].
Само стихотворение - сказка в миниатюре. В контексте творчества Георгия Балла кузнечик - сквозной образ: собирательный символ детства, романтики, бессмертия. Стихи летающего поэта - мостик к повести Балла «Торопун-Карапун и тайны моего детства», в которой повзрослевший герой вспоминает слова своего друга детства - сказочного Кузнечика: «Все, что вы, люди, теряете и оставляете на земле, когда вырастаете, не пропадает, а просто зарастает травой и цветами. Травой и цветами» [1]. Открытый финал повести, взмывший поэтической нотой, - приглашение к лиричному затекстовому размышлению, сотворчеству. Это прием, характерный для индивидуального стиля С. Георгиевской: стихами заканчивается повесть «Пека», стихотворениями в прозе большинство книг писательницы.
Проникнутая идеей возможности создания кибернетического разума, Юлька начинает подозревать бездуховных окружающих в их принадлежности к кибернетической когорте. Среди них Сашкец - пошловатый молодой приятель любвеобильной тети Веры - типичное воплощение механического кавалера. Сцена любовного свидания тети Веры и Сашкеца в «городском закутке» [3] - апофеоз дисгармонии чувств: она со «сверкающими глазами» читает Гумилева, и стихи разбиваются о его «деревянный профиль» [3], «ничто не дрожит в его деревянном лице от звука шепота ее, и дыхания, и зрелища ее вздрагивающих рук» [3]. Георгиевская неоднократно подчеркивает: «лицо у него несколько деревянное» [3]. Параллельным планом писательница метафорически обнажает диссонанс искреннего чувства и душевной черствости: слезы дождя, как биение сердца и скольжение автомобильных дворников, которые «движутся туда и сюда, не ускоряя и не замедляя своего автоматического движения» [3]. Это эпизод вступает в отношения оппозиции [5] к романтическим встречам Юльки и юноши Толи на лоне природы.
Толя воплощает в себе идеал гармоничной личности, примиряющей рациональное и эмоциональное. Он талантливый математик, студент университета. Ему не чуждо романтическое восприятие действительности, но и романтизм его «механистичен». Будучи рабочим шоколадной фабрики, он воспринимает ее живописно. В какао-бобах, орехах и миндалях ему открывается «шар земной»:
«Географическая карта, моря-океаны. Голос из дальних стран. Острова под жарким и ярким солнцем; тропические деревья.
Бобы совершенно разного цвета, на вкус горько-терпкие, желтые, белые, фиолетовые...
Не так давно они были еще плодами, похожими на огромные огурцы: зеленые, желто-зеленые, золотистые, оранжевые» [3].
Поэтично и метафорично и восприятие самого фабричного процесса:
«Поток трюфелей, коричневая трюфельная дорога без конца и края... Десятки, сотни, тысячи трюфелей. Трюфели - еще не завернутые - льются сладкой рекой. Водопад, водопад трюфелей! Его течение нескончаемо... Трюфелями наполнены ящики, ящички; трюфеля на больших деревянных досках...
Шоколад и опять шоколад - поток извергающегося шоколада; булыжники шоколадных дорог, дороги, мощенные шоколадными плитками.
Бежит дорога: машина выбрасывает шоколад, шоколад, шоколад» [3].
Окружающее Толя воспринимает кинематографически: «Немое кино. Голоса тонули в шуме и грохоте» [3]. Во время работы Толя мыслит стихами - например, А. Пушкина: «...Мой голос для тебя и ласковый, и томный тревожит позднее молчанье ночи темной... Близ ложа моего печальная свеча-а...» [3]. Георгиевская расширяет поле чувственных впечатлений юноши, прибегая к возможностям одористики («бьет нежный дух трюфеля», «запах кофе и нежный запах эссенции» [3]) и синестезийных ощущений (Толя «надменно и замкнуто пах шоколадом» [3]).
Живому, тонко чувствующему мир Толе противопоставлен собирательный образ городской молодежи. Это люди, «которых не родили, а изобрели и пустили в жизнь. Они из колесиков и металла, без живых сердец, без отклика на чужие радости и страдания, без собственных мыслей. Повторяют чужие слова, как пленка магнитофона...» [3]. Молодые люди в своем большинстве говорят и мыслят сухими шаблонными фразами, запрограммированным языком, у которого нет «подстрочья» - по мысли Юлькиной мамы, неотъемлемого свойства человеческой речи [3]:
«- А Булгаков все-таки гениален! - рассеянно сказал студент своей спутнице и огляделся вокруг, размахивая портфелем.
Ушли. Растворились в потоке улиц.
Двое, выйдя из университета, зашагали молча, в сторону Театральной площади. И вдруг он выдохнул, как бы борясь с собой:
- Нет!.. И откуда ты только взялась такая?!
- Мне хорошо с тобой.
- Наконец мы с тобой вдвоем» [3].
Заключение
Итак, формирование лирического плана в повести основано на ритмической организации текста, использовании возможностей художественного синтеза, на вкраплении поэтических строк, реминисценций, а также разработке лирического мотива любви. Все это свидетельствует о синтезе лирического и эпического, в котором лирический план становится конструктивным элементом. Поэтический мир Георгиевской характеризуется своеобразной взаимопроницаемостью разных жанровых структур, в ряду которых одно из существенных мест принадлежит сказочной модальности. Обращение к жанровому канону сказки вскрывает мифопоэтические основы ее поэтического мышления, восприимчивость к архетипическим образам-символам. Авторское многозначное слово, осложненное аллегориями, символами, метафорами, ассоциациями и пр., переводит проблематику произведения из бытового в бытийный план, побуждает читателя к размышлениям, многочисленными символами, ассоциациями, метафорами, удерживая читателя в постоянном интеллектуальном напряжении, поиске истины. Интертекстуальная насыщенность семантически укрупняет небольшую по объему повесть Георгиевской. Поэтические ассоциации усиливают эмоциональные впечатления, помогают постичь авторский замысел, углубиться во внутренний мир героев. Психологичность и драматичность, с одной стороны, и лиричность и поэтичность, с другой стороны, находят свои точные способы претворения в индивидуальном стиле С. Георгиевской, хорошо знающей внутренний мир адресата, для которого влюбленность, первая любовь - сильные - до трагического - переживания, позволяющие взрослеть, находить себя, свой путь.
Список литературы
1. Балл Г.А. Торопун-Карапун и тайны моего детства.
2. Гаспаров М.Л. Метр и смысл. М.: Издательский центр РГГУ, 1999. 297 с.
3. Георгиевская С.М. Колокола.
4. Игонина Н.А. Способы лиризации в малых жанрах русской классической прозы: дис. ... канд. филол. наук. М., 2011. 195 с.
5. Коваленко А.Г. Очерки художественной конфликтологии. Антиномизм и бинарный архетип в русской литературе XX века. М.: РУДН, 2010. 496 с.
6. Минералова И.Г. Детская литература: учебное пособие для студентов высших учебных заведений. М.: Владос, 2002. 176 с.
7. Минералова И.Г. Русская литература Серебряного века. Поэтика символизма. М.: Изд-во Литературного института имени А.М. Горького, 1999. 226 с.
8. Минералова И.Г. Юрий Коваль - мастер рассказа // Минералова И.Г. Анализ художественного произведения: стиль и внутренняя форма. М.: Флинта, 2011. С. 93-94.
9. Орлицкий Ю.Б. Стих и проза в русской литературе. М.: РГГУ, 2002. 685 с.
10. Челюканова О.Н. Художественный и внутрилитературный синтез в развитии русской прозы для детей и юношества 50-80-х гг. ХХ в.: дис. ... д-ра филол. наук. М., 2015. 413 с.
References
11. Ball G.A. Toropun-Karapun i tajny moego detstva [Toropun-Karapun and secrets my childhood].
12. Gasparov M.L. Metr i smysl [Metre and meaning], Moscow: RGGU Publ., 1999. 297 p.
13. Georgievskaja S.M. Kolokola [The Bells].
14. Igonina N.A. Sposoby lirizacii v malyh zhanrah russkoj klassicheskojprozy [Methods of lyration in small genres of russian classical prose]: dis. ... cand. philol. sciences. Moscow, 2011. 195 p.
15. Kovalenko A.G. Ocherki khudozhestvennoy konfliktologii. Antinomizm i binarnyy arkhetip v russkoy literature XX veka [Sketches of art conflictology Antinomianism and a binary archetype in the Russian literature of the 20th century]. Moscow: RUDN University Publ., 2010. 496 p.
16. Mineralova I.G. Detskaja literatura [Children's literature]: a manual for study by students of higher educational institutions. Moscow: Vlados Publ., 2002. 176 p.
17. Mineralova I.G. Russkaja literatura Serebrjanogo veka. Pojetika simvolizma [Russian literature of the Silver Age. The poetics of symbolism]. Moscow: Maxim Gorky Literature Institute Publ., 1999. 226 p.
18. Mineralova I.G. Jurij Koval' - master rasskaza // Mineralova I.G. Analiz hudozhestvennogo proizvedenija: stil' i vnutrennjaja forma [Analysis of the work of art: style and inner form]. Moscow: Flinta Publ., 2011. Pp. 93-94.
19. Orlickij Ju.B. Stih i proza v russkoj literature [Verse and prose in Russian literature], Moscow: RGGU Publ., 2002. 685 p.
20. Cheljukanova O.N. Hudozhestvennyj i vnutriliteraturnyj sintez v razvitii russkoj prozy dlja detej i junoshestva 50-80-h gg. XX v. [Art and interliterary synthesis in the development of Russian children and adolescent prose of the 50-80th of 21 century]: dis. ... dr. philol. sciences. Moscow, 2015. 413 p.