Перед нами внутренняя речь героя, в которой описание самих событий соответствует восприятию и героя, и читателя. В данном случае они совпадают по двум основным причинам: во-первых, внутренняя речь Бенджи является фиксацией происходящих в его сознании событий. Во-вторых, семантика проговариваемой речи адекватна восприятию изложенных фактов со стороны героя, на которого эта речь направлена.
Однако такое явление в английской прозе встречается далеко не всегда, и расхождения в оценках внутренней речи - факт вполне обычный, часто встречающийся. Так, у Диккенса («Домби и сын») есть в этом отношении примечательный приём. Глава семейства - мистер Домби все свои надежды возлагал на сына Поля. Однако ребёнок рос болезненным, поэтому и постоянно прислушивался как к посторонним шумам в доме, так и к своему организму. Вокруг него было немало лекарей, пытавшихся поправить его здоровье. И у каждого был свой взгляд, собственный рецепт.
В одной из сцен Поль размышляет про себя о собственном здоровье (вернее, нездоровье), но его восприятие событий, как субъекта, желающего выздороветь, отца - мистера Домби, радеющего о сыне, и лекарей, не умеющих лечить болезнь Поля, кардинально расходятся. В соответствии с такой «тройной» оценкой с разных сторон и внутренняя речь ребёнка отражает только его видение проблемы, не совпадающее с восприятием событий со стороны отца и врача.
Lying down again with his eyes shut, he heard the Apothecary say, out of the room and quite a long way off - or he dreamed it that there was a want of vital power (what was that, Paul wondered!) and great constitutional weakness. That as the little fellow had set his heart on parting with his school-mates on the seventeenth, it would be better to indulge the fancy if he grew no worse. That he was glad to hear from Mrs. Pipchin, that the little fellow would go to his friends in London on the eighteenth. That he would write to Mr. Dombey, when he should have gained a better knowledge of the case, and before that day. That there was no immediate cause for - what? Paul lost that word And that the little fellow had a fine mind, but was an old-fashioned boy. What old fashion could that be, Paul wondered with a palpitating heart, that was so visibly expressed in him; so plainly seen by so many people! [8, Т. I, с. 222-223].
Нетрудно видеть, что Поль размышляет о самом себе со слов, услышанных им от лекаря из комнаты. Но это лишь неясные и призрачные звуки и внутренняя речь усиливает кошмар. Ребёнок в такой степени напуган и не уверен в своих мыслях, что в своём внутреннем проговаривании событий задумывается: а не приснилось ли это всё ему?
Иногда такого рода сомнения, напротив, рождены чувством высокомерия, когда одно лицо считает себя намного выше других. Функции внутренней речи приобретают тогда особый психологический оттенок; они как бы теряют скрытый смысл, о котором мы уже писали, и становятся мерой собственной самооценки, естественно, завышенной. К примеру, мистер Домби, потеряв сына Поля, безусловно, близко к сердцу принял эту трагедию. Вместе с тем, считая себя человеком всесильным и абсолютно правым во всём, непогрешимым в принципе, он остаётся горд в своём беспредельном одиночестве. Внутренняя речь помогает читателям почувствовать колоссальное высокомерие этой личности.
He is not 'brought down,' these observers think, by sorrow and distress of mind. His walk is as erect, his bearing is as stiff as ever it has been. He hides his face behind no handkerchief, and looks before him. But that his face is something sunk and rigid, and is pale, it bears the same expression as of old [8, Т. I, с. 257-258].
Интересные модификации, с нашей точки зрения, возникают в тех случаях, когда внутренняя речь неадекватно отображает речь героя другого пола? Другими словами, внутренняя речь мужчины (или женщины) диаметрально противопоставлена интересам женщины (мужчины). То есть внутренняя речь обнажает противоречие между запросами мужа и жены. Здесь мы также касаемся крайне малоисследованного в азербайджанской филологической науке вопроса о гендерной роли героев. В романе Диккенса на базе внутренней речи мужчины или женщины выстраивается определённая схема-модель, основу которой формируют их различные интересы, запросы, стремления.
Так, мистер Домби, пользуясь неограниченной властью капитала, унижает свою супругу Эдит. Но при всей своей жестокости и чувстве защищённости хозяин смертельно боится развода. Основания для него более чем веские: он теряет авторитет в светском английском обществе, и его падение означает крах всей карьеры. Внутренняя речь главного героя ясно показывает расхождение интересов двух сторон - Домби и Эдит. Женшина настаивает на разводе, получая при этом физическую свободу; Мистер Домби страшится этого разговора, рискуя потерять моральный авторитет.
Приведём характерный пример.
People to say that Mr Dombey - Mr Dombey! - was separated from his wife! Common people to talk of Mr Dombey and his domestic affairs! Do you seriously think, Mrs Dombey, that I would permit my name to be banded about in such connexion? Pooh, pooh, Madam! Fie for shame! You're absurd. Mr Dombey absolutely laughed [8, Т. II, с. 215].
Особенностью этой внутренней речи является, прежде всего, обращённость к самому себе. Внутренний монолог успокаивает его, помогает уйти от позора. Одновременно с тем внимательный читатель в этой речи почувствует и страх Домби за свою судьбу. Вот почему в конце этого отрезка речи герой «от души рассмеялся». Однако это нервный смех, граничащий с потерей самообладания. Апофеозом этой сцены с архетипом «животного страха» является короткий, но многозначительный внутренний монолог Домби: Where to go? Still somewhere, anywhere! still going on; but where! [8, Т. II, с. 239].
Многих современных языковедов феномен внутренней речи привлекает своим содержательным уровнем, что позволяет установить некоторые особенности лексики разных тематических классов, групп (любовь, семья, дети - чаще всего во внутренней речи представительниц женского пола; служба, государство, исполнение профессионального долга, религия, - в прямой речи мужчин).
Наше внимание привлёк современный роман-бестселлер Пенни Винченци «Греховные радости». Огромное по объёму произведение, получившие немалое количество наград и престижных премий, буквально изобилует внутренними монологами. Здесь нередко в размышлениях героев присутствует несобственно-прямая речь. Её лингвистический статус при этом может быть обусловлен различными художественными оттенками. Всё зависит от маркировки того героя, от имени которого, по замыслу автора, произносится для себя самого внутренняя речь.
Например, в центре наблюдения внешность какого-либо персонажа. Одна из героинь романа - Энджи - после встречи мысленно перебирает в уме внешние черты человека и манеру его поведения в высшем обществе: «Он мне совсем не показался грязным старикашкой. По-моему, довольно-таки милый человек. И вовсе не такой старый, как рекомендовали ранее мне его друзья и подруги. Во всяком случае, совсем не сальный. Какие у него были красивые, тёмные и большие глаза, потрясающие по длине ресницы. И это у мужчины! К тому же в обращении с дамами он очень даже вежлив, уважительно, как мне представлялось, и ко мне относился. А волосы у него не сальные нисколечки, хорошая, благожелательная улыбка, приятные манеры, изо рта не пахнет. И вообще с ним мне очень было интересно весь вечер» [2, с. 87].
Стоит, на наш взгляд, обратить внимание на своеобразный словесный поток внутренней речи. По большей части, как видим, он относится к внешности анонимного человека. Вместе с тем от фразы к фразе наблюдаются перескоки от описания внешнего вида - к манерам поведения. И тут же - резким переходом - следуют воспоминания-размышления Энджи вновь о внешности. Таким образом, по своей геометрической структуре этот текстовой отрезок внутренней речи напоминает нам синусоидальную кривую.
Очень часто внутренняя речь служит талантливым писателям в деле расширения эмотивного пространства текста. В названном романе П. Винченци с этим сталкиваешься многократно. Это свидетельствует о функциональной содержательности внутренней речи, возможности изображения человека в многообразии его личностных и общественных связей. Более того, проблемы, разрабатываемые с помощью данного приёма, говорят о высокой степени коммуникабельности героев. Чувства, которые выражены в этом сочинении, выходят далеко за пределы обыденных человеческих запросов.
В этом плане представляют определённый интерес те отрезки романного текста, в которых внутренняя речь помогает воссоздать атмосферу самокритики. Этот вид речи в отдельных случаях призван даже уточнять, что самоанализ предшествует осознанию истины, следовательно, перед читателями запоздалое раскаяние героев.
Приведём один из типичных образцов. Главная героиня - леди Вирджиния - мысленно выносит самой себе суровый приговор: «Вот, значит, что обо мне думают в светском обществе, да? Ей, мол, чуть более двадцати лет, а уже привлекательна, богата, её теоретически хотели бы заполучить многие. В то же время она - это предмет всеобщего осмеяния, олицетворение типично «старой девы», которая якобы прославилась в обществе своей моральной чистотой, безупречностью. Кошмар! Она уже не сможет встретиться взглядами с другими честными и порядочными людьми из привычного светского окружения. За её спиной будут многие переглядываться, перешёптываться, улыбаться. Вот, оказывается, бедняжка идёт...» [2, с.45].
Обратим внимание на несколько нюансов, порождаемых внутренней речью. Во-первых, повествование ведётся от третьего лица, хотя раздумья героини принадлежат ей самой, то есть в обычной речи всё должно было бы по логике исходить именно от первого лица. Но это специфическая особенность внутренней речи как особой формы языковой коммуникации. Во- вторых, внутренний монолог предельно концентрирует чувства героини. Они как бы подчёркивают её до предела обнажённые нервы. В- третьих, по факту прекращения внутреннего монолога и перехода в обычный ритм повествования выясняется, что это был элементарный самооговор. В-четвёртых, цитированное зримо напоминает нам широко известный в лингвистике и литературоведении монолог Анны Карениной непосредственно перед самоубийством. Значит, внутренняя речь в романе П. Винченци со своим синтаксически и логически упорядоченным строем слов имеет особое коммуникативное предназначение. Оно в корне отлично от обычного потока слов.
Наконец, в заключение нашей статьи хотелось бы заметить, что сам поток слов в теории языкознании также подчинён необычному алгоритму. А именно, он при определённых условиях может превращаться в так называемый «поток сознания», модифицированную и усложнённую форму обычного потока слов. И тогда с полным основанием можно говорить об изображении психических процессов как на уровне сознания, так и подсознания героев. Лингвистами подмечено, что в повествовании от автора этот сплошной поток слов чаще изображается косвенным путём, то есть, приведён с точки зрения «всеведущего» творца. Автор как бы наблюдает свой персонаж со стороны, фиксируя ряд психических процессов на двух вышеуказанных нами уровнях. Но возникает ещё и «поток сознания» от имени самих героев. Тогда их поступки изображаются в их непосредственно прямом течении, словно изнутри. Читатель становится свидетелем мельчайших психологических изменений в поведении героев. Чаще всего это происходит, когда они попадают в экстремальные ситуации.
В такой сложной, непредвиденной ситуации неожиданно оказался Макс (по прозвищу «Малыш»), сын богатого лорда Александра и леди Вирджинии. Оказавшись виноватым перед родителями и родной сестрой, он в состоянии наивысшего нервного напряжения размышляет про себя: «Вирджи, н-ну, я, я... (усилием огромной воли заставляя себя вдруг остановиться) и далее мысленно. Я же обещал самому себе, ничего никому не стану рассказывать. Это как бы договор от себя самого. Да, именно. Раз ничего никто не знает, то и не будет никаких вообще разговоров. А вдруг да сестра разболтает? Но нет, кому она сможет выболтать все мои тайны? Но ведь может! Да нет, ничего, надо просто успокоиться, - проговорил он сам себе под нос. Ничего в общем- то существенного от признания моего не случится!» [2, с.148].
Выводы и предложения
Очевидно, что следует поток почти бессвязных слов, к тому же часто соединённых вводными конструкциями, союзами, междометиями, модальными словами и т.д. Но и в этом состоит специфическая особенность внутренней речи как особой формы языковой коммуникации.
Вторая часть статьи носит уже не столько теоретический, сколько прикладной характер. То есть вся теория внутренней речи проверяется на материале произведений английских писателей. В качестве доказательств приведены отрывки из романов У. Фолкнера, Ч. Диккенса и П. Винченци. Все примеры подтверждают ту или иную ранее отмеченную особенность внутренней речи. Подчёркивается, что она всегда используется в специальных целях. Например, расширяет эмотивное пространство текста, указывает на противоречия в характере героев, характеризует манеру их поведения и т.п.
Использованная литература
1. Ананьев Б.Г. Человек как предмет познания. Л.: ЛГУ, 1968, 339 с.
2. Винченци Пенелопа. Греховные радости. Роман. Санкт-Петербург: Азбука, 2013, 958 с.
3. Выготский Л.С. Мышление и речь // Л.С. Выготский. Избранные психологические исследования. М.: изд-во АПН РСФСР, 1956, с. 39386.
4. Диккенс Ч. Домби и сын. Роман. В двух томах. М.: Художественная литература, 1989. Т. 1. - 381 с.; Т. 2, - 367 с.
5. Жинкин Н.И. Речь как проводник информации. М.: Наука, 1982, 159 с.
6. Леонтьев А.А. Основы психолингвистики. М.: Смысл, 1997, 287 с.
7. Соколов А.Н. Внутренняя речь и мышление. Автореф: д-ра пед. наук. М., 1967, 47 с.
8. Dickens Charles. Dombey and Son. Roman // royallib.ru.rtf
9. Faulkner William. The Sound and The Fury (Vintage Classics), 1995, 526 p.