Народ, единство творческой силы и исторической памяти -- основа общества. Признавая народы «такими же нравственными существами, как отдельные люди», Чаадаев настаивает на огромном значении на Л.С. Постоляко. Учение П.Я. Чаадаева о всечеловеческом...
Национального самосознания в едином процессе исторического движения человечества к предустановленной цели: «Деятельность великих человеческих семейств необходимо зависит от того личного чувства, в силу которого они сознают себя обособленными от остального рода человеческого, имеющими свое самостоятельное существование и свой индивидуальный интерес» [там же, с. 182]. Особенное есть средство на пути к единству высшего порядка, поэтому все народы надо «принимать, безусловно, как принципы и средства, заранее данные для достижения более совершенного состояния» [там же, с. 182]. Всемирное братство отнюдь не означает космополитического будущего, подобно тому, как в платонизме единое не упраздняет, а, напротив, предполагает многое. Процесс консолидации и формирования народа как самобытного единства - это объективно-естественный и вместе с тем творческий процесс, который становится основой исторической памяти: необходимо осознать и принять себя как целое, особое и «иное», как бы вписаться в серию единств, специфицирующих человечество. Мыслитель полагает, что историческая память и неотделимая от нее нравственная рефлексия - верный залог того, что народ идет по пути предустановленного добра.
Подобно природе в философии Шеллинга, история предстает у Чаадаева продуктивностью, а каждый ее период - органичным произведением. Даже развитие языка русский мыслитель рассматривает как творческий процесс синтеза, непостижимого рассудком и не выводимого из формально-логических процедур. Христианская истина, основа грядущего единства, сохраняется благодаря традициям народа, запечатленным в слове, предании. Последнее выступает хранителем истины, ее историческим лоном.
В первом «Философическом письме» Чаадаев указывает на то, что каждому народу необходима социальная организация. Для нравственного развития личности, которое возможно лишь в обществе, требуется, чтобы человеческая жизнь, в том числе умственная, сознательно-волевая, была благоустроенной и упорядоченной. Следуя платоновско-аристотелевской традиции, русский мыслитель понимает организующее начало как идею, разделяет унаследованный христианской культурой от античности принцип, согласно которому человеческой душе нужны «известный режим» и дисциплина. В России этот принцип имеет преимущество новизны, т. е. еще не превращен в догму поучения, умозрительную формулу, а, стало быть, может обрести непосредственный конструктивный, вдохновляющий на творчество смысл. Чаадаев вообще утверждает приоритет практического смысла над отвлеченным умозрением и предупреждает соотечественников об опасности «бегства от истории», от неизбежного духовного труда - созидания и искупления своей «инаковости» на пути к верховному единству. Мы, однако, пропитаны чувством чуждости по отношению к самим себе, не признали и не приняли себя как особенное и «иное». «И, если мы иногда волнуемся, то ... из детского легкомыслия, с каким ребенок силится встать и протягивает руки к погремушке» [там же, с. 164], т. е. будучи очарованы очередной, не нами созданной и поверхностно заимствованной утопией. Заявляя о намерении «бичевать свою родину, ... унижать ее, только бы ее не обманывать» [6, с. 121], Чаадаев отказывается во имя интересов последней причислить себя к кругу приверженцев упомянутых утопических проектов.
В своих произведениях Чаадаев обозначил важнейшую для отечественной религиозной, художественной и философской мысли XIX-- XX столетий тему -- тему утраты родины. Его ум стремился обнаружить глубинную причину, в силу которой Россия замерла на обочине магистрали всемирной истории. Он увидел эту причину в отсутствии высшего синтеза, органичного, т. е. имманентно-творческого, процесса освоения традиции и порождения идеала. Он открыл взору соотечественников роковой дуализм «идеи», почти всегда предстающей в виде бесплодной рационализированной утопии, и «материи» -- ментальных привычек, служащих оправданием «чудовищному судилищу толпы» [3, с. 194]. В его трудах рабство явно противопоставляется творчеству, а последнее понимается как атрибут личности -- особенности и «инаковости». Обрести родину возможно лишь через обретение себя. Судьба отечества трактуется Чаадаевым как путь от избранничества ко всечеловечности. Историческая сила России -- в избранных провидением творческих личностях, являющих собой образцы «синтетической народности». Трудно не согласиться с О. Э. Мандельштамом в том, что «Чаадаев знаменует собой новое, углубленное понимание народности как высшего расцвета личности» [там же, с. 195]. Утесом, возносящим свою вершину к божественному свету, О. Э. Мандельштам считает и самого Чаадаева. Русский мыслитель нашел свою истину в идее исторического синтеза. Но урок Чаадаева состоит и в том, что возлюбить Отечество можно только свободно, а свобода, понятая как преданность идее, не отменяет свободы нравственной, свободы выбора. Последняя нужна, чтобы постичь «иное» и через это знание увидеть свою особенность, вернуться к себе. «Иным» стал для Чаадаева дух западной цивилизации, а освобождающей идеей - истина о том, что творчество - это всегда порождение единства, ибо смысл последнего предустановлен творческому процессу.
В заключение - об актуальности размышлений Чаадаева. Современность демонстрирует две тревожные тенденции. С одной стороны, это столкновение разных национальных ценностей и традиций, порой доходящее до антагонизма; с другой - культурное нивелирование и обезличение, теоретически оправдываемое моделями «потребительского», «дисциплинарного», «сетевого» общества. В эпоху, когда так часто предпринимаются попытки расколоть христианский мир, как никогда важно стремление мысли к обоснованию единства и нравственной солидарности представителей человечества. Следуя за размышлениями русского философа, убеждаешься, что нет иного пути обретения всеобщего мира и братства, кроме свободно-творческого личностного усилия, созидания своей особенности, «инаковости», ее утверждения и искупления.
Литература
1. Ульянов Н. И. «Басманный философ» : (мысли о Чаадаеве) / Н. И. Ульянов// Вопросы философии. - 1990. - № 8. - С. 75-89.
2. Лебедев А.А. Любовь без радости : (опыт ы посильных прочтений Чаадаева) / А.А. Лебедев // Вопросы философии. - 1992. - № 7. - С. 77-91.
3. Мандельштам О. Э. Петр Чаадаев / О. Э. Мандельштам // Мандельштам О. Э. Камень. - Л. : Наука, 1990. - С. 190-195.
4. Чаадаев П. Я. Философические письма / П.Я. Чаадаев // Русская философия первой половины XIX в. : хрестоматия / сост., библиогр. ст. и прим. Б. В. Емельянова. - Свердловск : Изд-во Урал. ун-та, 1987. - С. 163-184.
5. Платон. Собр. соч. : в 4 т. / Платон ; общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи ; прим. А. Ф. Лосева и А. А. Тахо-Годи. - М. : Мысль, 1993. - Т. 2. - 528 с.
6. Чаадаев П. Я. Афоризмы и разные заметки / П. Я. Чаадаев // Вопросы философии. - 1986. - № 1. - С. 121-125.
7. Гулыга А. В. Немецкая классическая философия / А. В. Гулыга. - М. : Мысль, 1986. - 334 с.