Основное направление критики революции понятно: революция приводит к десакрализации власти и государства - теперь это не начала, установленные Богом "сверху", но институты, учрежденные "снизу" людьми. Человек теперь не должен принимать волю власти и государства как божественную, даже принимая во внимание, что люди на вершинах этой власти могут ошибаться... Здесь мы тоже видим гегелевские "тезис" и "антитезис": католичество слишком уж сакрализовало власть Папы и Церкви как "церковного государства", которые фактически отождествлялись с Богом; на этот римский тезис уже Реформация ответила антитезисом: Папа, Церковь и государство - это не Бог, это обычные смертные, земные установления, пусть (на тот момент) и с религиозными целями. Французская революция продолжает этот протест против обожествления власти Римом, хотя вожди революции не были атеистами, они даже утвердили культ Верховного Существа, но их антицерковность, антикатолицизм - очевидны. Однако для них очень важно было освободить государство из-под опеки дискредитировавшей себя (как им думалось) сакральной власти. Теперь воля Божия состоит не во "власти сверху" Папы, Церкви в целом или монарха, но во "власти народа". Получается, что народ - этакий "коллективный бог", на которого с некоего "секулярного неба" должно нисходить озарение, в результате чего народ избирает своих правителей. При этом идеал революции состоит в том, что каждый представитель народа получает равные права - грешник и святой, миротворец и убийца, бессребреник и вор. Невольно приходит мысль о том, что это такая "пародия на Церковь": там народ Божий, пытаясь жить по Его заповедям, изъявляет свою волю, согласованную с волей Божьей на церковных соборах; здесь же, когда соблюдение заповедей необязательно и даже уравнено в правах с остальными, вместо таинства причастия Богу в церкви предлагается таинство голосования и опускания бюллетеней в избирательные урны (Тютчев формулирует суть этого "таинства секуляризации": "лишенная всякого сверхъестественного освящения нравственность достаточна для исполнения судеб человеческого общества" [Там же]).
Разумеется, Церковь отделена от государства. И в этом случае можно проследить "тезис" и "антитезис". Изначально этот принцип "отделения" возникает в протестантизме как реакция на католическое "огосударствление" Церкви - т.н. "союз престола и алтаря". К этому у радикальных протестантов прибавляется отстаивание принципа "полной свободы совести": предоставление всем конфессиям равных прав, поскольку протестантских исповеданий много, и они теряют ощущение единственности христианской Истины и единственности спасающей Церкви; отныне есть много протестантских "относительных истин", и каждая не должна преобладать над другой - это зародыш будущей многопартийности. В наибольшей степени данный принцип был реализован в США, где никогда не было господствующей Церкви. Однако тезис об отделении Церкви от государства, какими бы благородными мотивами он не руководствовался, изначально несет в себе секулярное ядро, о чем и напоминает Тютчев: государство, тем самым, освобождается от религиозной ноши и предоставлено только мирским целям, оно отныне не должно никак заботиться о спасении своих граждан, а только об их земном благоустроении. Это и есть изъятие из государства "души", о чем напоминает русский поэт. Когда большинство людей христианского мира были религиозны, секулярная и антихристианская сущность этого принципа не была отчетливо видна, но сегодня даже американские протестанты признают, что идея отделения Церкви от государства стала означать в умах многих людей отделение религиозных ценностей от общественной политики. Да, именно так, поскольку общество стало уже постхристианским, и государства Запада ныне все более стремятся отделить религию от общества - отсюда многочисленные антихристианские акции нынешних государств: запреты религиозных символов в общественных местах, защита равноправия тех, кого христианство считает извращенцами, ювенальная юстиция и т.д. Тем не менее, сегодня даже консервативные христиане вынуждены отстаивать принцип отделения Церкви от государства, поскольку не желают, чтобы Церковь была зависима от антихристианских действий нынешнего секулярного государства. Времена изменились: если в прошлом статус "государственной Церкви" имел много плюсов (хотя были и минусы), то теперь минусов в этом статусе стало заметно больше.
Конечно, Тютчев ничего не мог знать об этом, но антихристианскую сущность доктрины секулярного государства он увидел еще 160 лет назад. Каков же выход из этой трагедии секуляризации, по его мнению? Если папству, как считал Тютчев, угрожает уничтожение со стороны сил революции, то, как же предотвратить угрозу? В величественных словах поэт выражает надежду на возвращение католичества к православной истине: "Православная Церковь... вопреки многовековому разделению и всем человеческим предубеждениям... всегда признавала, что христианское начало никогда не погибало в Римской Церкви и что оно в ней всегда сильнее людских заблуждений и страстей. Поэтому она глубоко убеждена, что христианское начало окажется сильнее всех его врагов. Православная Церковь знает и то, что теперь, как и в продолжение многих веков, судьбы христианства на Западе все еще находятся в руках Римской Церкви, и надеется, что в день великого воссоединения та возвратит ей неповрежденным сей священный залог" [Там же].
Конечно, исцеление исходит от Бога через Его Церковь - Тютчев как православный верит в это и надеется, но каковы "земные детали" этой надежды на воссоединение католичества с православием? Эти детали Тютчев - и это характерно для православного "петербургского периода" - связывает не с православной иерархией Русской Церкви или святыми своего времени, а с русским императором: "Да будет нам позволено в заключение напомнить один эпизод, связанный с посещением Рима русским Императором в 1846 году... Помнится, может быть, и электрический ток, пробежавший по толпе, когда он стал молиться у гроба Апостолов... Коленопреклоненный Император стоял там не один - вместе с ним, преклонив колена, пребывала вся Россия. Будем надеяться, что он не напрасно молился перед святыми мощами" [Там же]. Впрочем, отметим, что вместе с императором молилась и вся Россия, - и, полагаем, что Тютчев подразумевал это - вся Церковь, желающая возвращения отпавших западных братьев, и, разумеется, апостолы Петр и Павел, перед мощами которых молился император Николай I. Естественно, это - мечта; русский император как преемник византийских императоров, возглавлявших когда-то крупнейшую империю православного мира, выступает здесь как символ свободного, без насильственных "уний", объединения восточной и западной частей христианского мира, символом обращения Западной Церкви к своим неискаженным папством древнехристианским истокам; Россия действительно оказывается "третьим Римом", воплощающим в себе первый и второй Рим; мессианские чаяния русских достигают тут высшей точки: Россия становится объединителем христианского мира на чистых православных началах, она претворяет в жизнь идею всемирной христианской (православной) монархии, - во главе с русским императором. Однако эта мечта так и осталась утопией; русская империя прекратила свое существование, а на ее месте возникла безбожная империя ненавистной Тютчеву Революции; часть европейского христианского мира, правда, объединилась, но не под русским скипетром, а на чисто секулярных началах. В итоге получилась объединенная Европа, стыдящаяся своих христианских корней. Но как и почему мечта Тютчева не оправдалась - это уже "совсем другая история".