В разных контекстах на страницах романа появляются мосты через реку. Как переправа через воду они всегда ненадежны, шатки, опасны: «Из плохо налаженной настилки торчала доска, - она-то чуть и не свалила дрожек. Казалось, что весь мост скрипит и шатается под копытами облезлой клячи. <…> “Провалится, все провалится”, - подумал он (Логин - А. Г.) с внезапным бешенством» [Там же, с. 116]; «Бревна узкого мостика заскрипели, зашатались под ногами» [Там же, с. 334]. Непосредственно перед убийством Логин «посередине моста остановился, оперся о перила и смотрел в воду. Вода тускло блестела. Темные, гладкие струи с тихим ропотом набегали на зыбкие устои» [Там же, с. 388]. Отметим, что последняя цитата явственно соотносится с видением героем своего сознания и «половин души», «шатания устоев» под мостом.
Сознание оказывается бессильным противостоять стихии, которая парадоксально оказывается не живой, а мертвой (Сологуб в этом - Тютчев наоборот): «Что-то разбитое, и растоптанное, и похороненное в душе рванулось с отчаянным усилием из могилы. <…> Но в небе, пустынном и тихом, зеленый диск луны висел, мертвый и злобный, и леденил душу мертвыми лучами» [Там же]. Здесь подчеркнута условность, декоративность обстановки (вспомним, что даже слово «декорация» в романе звучит в уже приводившейся цитате в отношении реки).
Логин вынужден поступить определенным образом - все говорит о том, что нигде в мире он не свободен и уйти от и из того, что его окружает, он не может: «Пустыня небес, и мертвая луна с мертвою улыбкою и холодным светом, и редкие, бледные звезды говорили, что кошмар, томивший в детстве, теперь сбывается» [Там же]. Однако вопрос, удалось ли «поставить на место» небо, остается без ответа. В предпоследней главе романа Логин рассказывает Анне о своем вещем сне: «…Сегодня ночью мне стало тяжело. Неуклюжее, безобразное навалилось на грудь. <…> // - Надо спросить: к добру или к худу, - отвечала Анна. // <…> - Вот, если б я знал, так и услышал бы. Нет, одно только ворчанье. Если бы это был дух, он стал бы в тупик. Он увидел бы во мне двоих, - а кто из них перетянет?» [Там же, с. 403]. Противостояние «половин души» (а также «гостей» сознания) даже после убийства остается неразрешенным.
«Клаустрофобность» жизненных ощущений героев явственно прочитывается в соотношении с эпизодами, где повествователь нарочито подчеркивает отсутствие страха и ощущение свободы. Например, это полет в одном из снов Анны: «Поднялась с постели, легкая, почти бестелесная, и тихо плыла под самым потолком, лицом кверху. <…> Древние каменные своды вдруг поднялись над нею, - она медленно подымалась к вершине широкого, мрачного купола. <…> Своды раздвигались и таяли… <…> Небеса казались блеклыми, ветхими. Яркие полосы, как трещины, вдруг изрезали их. Еще мгновение - и словно завесы упали с неба» [Там же, с. 196]. Принципиально важно то, что чувство легкости и «бестелесности» ощущается Анной на фоне клаустрофобического пейзажа: своды, узкие окна, ветхие небеса, завесы. Это свобода «несмотря на», потому и вынесенная в пространство сна: то, что пугает в реальности, во сне существует по иным законам. Кроме того, как везде и всегда у Сологуба, даже там присутствует наблюдатель: «Кто-то следил за темным полетом черными глазами» [Там же]. Другая «антиклаустрофобная» ситуация - простор: Логин «любил бывать на валу. Вокруг было открыто и светло, ветер налетал и проносился смело и свободно, - и думы становились чище и свободнее» [Там же, с. 329]. Однако и такая ситуация может изменять себе: «Но сегодня и наверху было плохо: ветер молчал, солнце светило мертво, неподвижно, воздух был зноен, тяжел» [Там же]. Простор, в конечном счете, также оказывается обманом, условностью, разновидностью декорации, на фоне которой разворачиваются предзаданные действия.
Неудивительно, что в ряде ситуаций у Сологуба подчеркивается страх перед безграничным пространством, агорафобия. Это явление нередко рассматривается в одном ряду с клаустрофобией [6; 13]. У Сологуба для такого пространства принципиально отсутствие детальности в восприятии. Например, в стихотворении «Прильнул он к решетке железной» (1893 г.) лирический субъект находится в «тюрьме», но «Блистающей, грозною бездной / Раскинулось небо над ним». Бездна и заточение оказываются для него явлениями одного ряда: «грозная бездна» - «в темнице и ужас, и мгла» [10, с. 113-114]. Восприятие здесь монолитно, в «страшном» пространстве невозможно рассмотреть подробности окружающего мира - он всегда жуткая «пустыня» («тесно в пустыне небес» [Там же, с. 145]) или «бездна».
Субъект Сологуба испытывает ужас перед безграничностью «бездны», поскольку не находит в ней конкретности - страшных, но привычных «декораций», герметичной «личины»-оболочки предметов и явлений, в которой тесно, душно и жутко, но в которой можно обнаружить себя, пусть в ничтожности и малости. Это восприятие очень близко тому, которое описывает в своем «Исследовании ужаса» обэриут Л. Липавский: «Однообразие уничтожает время, события, индивидуальность. <…> Ту же тоску вызывает темнота, снег или туман. <…> Есть что-то в этом полном окружении, что плотно охватывает, останавливает часы, проникает в самые кости, останавливает дыхание и биение сердца». Безграничность пространства оборачивается для субъекта своей противоположностью - «полным и плотным охватом» [5, с. 88-89]; агорафобия оказывается замаскированной клаустрофобией.
Очевидно, что клаустрофобные модели, выраженные в романе «Тяжелые сны» практически на всех семантических уровнях, принципиально важны для понимания индивидуальной философии и мифологии Ф. Сологуба. «Клаустрофобность» может быть как качеством определённого топоса, так и метафорической моделью восприятия - через неё характеризуется, в конечном счете, все мироздание, включая сознание воспринимающего субъекта. Атрибутами «клаустрофобного» пространства являются теснота, духота, холод, удушье, мгла, туман. Подобные переживания у героев Сологуба возникают не только как реакция на активность демонических сил или «дряхлого хаоса», но и являются свойством любого отдельного человеческого существования, частью его идентичности.
сологуб клаустрофобность роман мгла
Список литературы
1. Гостева А.В., Сулемина О.В. Страх / ужас // Русские литературные универсалии (типология, семантика, динамика). Воронеж: ИПЦ «Научная книга», 2011. С. 274-369.
2. Долгенко А.Н. Роман Федора Сологуба «Тяжелые сны»: проблематика и поэтика: дисс. … канд. филол. наук. Волгоград, 1997. 157 с.
3. Ильёв С.П. Архитектоника ранних романов Ф. Сологуба // Вопросы русской литературы. Львов, 1989. Вып. 2 (54). С. 82-87.
4. Ильёв С.П. Русский символистский роман: аспекты поэтики. Киев: Лыбидь, 1991. 168 с.
5. Липавский Л. Исследование ужаса // «Сборище друзей, оставленных судьбою»: в 2-х т. М.: Ладомир, 2000. Т. 1. С. 76-92.
6. Лотман М. О семиотике страха в русской культуре // Семиотика страха. М.: Европа, 2005. С. 13-35.
7. Сологуб Ф. Собрание сочинений: в 12-ти т. СПб.: Шиповник, 1910. Т. 2.
8. Сологуб Ф. Собрание сочинений: в 12-ти т. СПб.: Шиповник, 1910. Т. 4.
9. Сологуб Ф. Собрание сочинений: в 12-ти т. СПб.: Шиповник, 1910. Т. 12.
10. Сологуб Ф. Стихотворения. СПб.: Акад. проект, 2000. 678 с.
11. Удонова З.В. Из истории символистской прозы (о романе Ф. Сологуба «Тяжелые сны») // Русская литература XX века (дооктябрьский период). Тула, 1975. Вып. 7. С. 32-48.
12. Ханзен-Леве А. Русский символизм: система поэтических мотивов. Ранний символизм. СПб.: Акад. проект, 1999. 506 с.
13. Широкова О.С. Переживание пространства у лиц с агорафобической и клаустрофобической симптоматикой: дисс. ... канд. психол. наук. М., 2009. 242 с.
14. Skonechnaya O. Le roman paranoiaque russe: Fedor Sologub, Andrej Belyj, Vladimir Nabokov. Paris, 2011. 407 p.