Подобные идеи и суждения, несомненно, слышали Тургенев и его герой в университетских курсах, хотя истина, и безотносительно к немецкой философии, являлась для поколения 1830-40х годов ключевым нравственно-философским понятием. Поиск ее был для интеллигенции этой эпохи осознанной целью, артикулируемой и вместе с тем бесконечно сложной для понимания. Приведем характерное суждение В. Г. Белинского: «Царство истины есть обетованная земля, и путь к ней - аравийская пустыня» [Белинский, 1978, с. 119]. Тургенев в письме М. А. Бакунину и П. Ефремову от 8 сентября 1840-го года (период его учебы в Германии) говорит о роли в его жизни Н. Станкевича: «Как я жадно внимал ему, я, предназначенный быть последним его товарищем, которого он посвящал в служение Истине своим примером, Поэзией своей жизни, своих речей!» [Тургенев, 1982, с. 163]. Романтическая стилистика этого письма вполне выражает романтическое мировосприятие Тургенева этого периода. Много позднее герой незаконченной повести И. С. Тургенева «Довольно» (1865), близкий автору, говорит в своих «записках», что о «полной истине» и «помину быть не может» и что лишь ее малая часть «нам доступна» [Тургенев, 1981, с. 226]. Однако в герое своего первого романа Тургенев сохранил это юношеское поклонение истине, даже когда период юности для Рудина давно миновал.
Слово «истина» звучит в речи этого персонажа уже в момент его первого появления в романе - в гостиной Дарьи Михайловны Ласунской. Рисуя эту сцену, Тургенев приводит его диалог с местным помещиком Пигасовым. Возражая ему, Рудин противопоставляет «удовлетворение своего самолюбия желанию быть и жить в истине...» [Тургенев, 1980, с. 226]. Рудину не удается продолжить рассуждения на эту тему (на это указывает многоточие в конце его реплики), ибо его тут же перебивает Пигасов. Наивно - безапелляционным выпадам своего оппонента («Я спрашиваю: где истина? Даже философы не знают, что она такое. Кант говорит, вот она, мол, что; а Гегель - нет, врешь, она вот что») [Тургенев, 1980, с. 227] Рудин возражает короткой репликой: «А вы знаете, что говорит о ней Гегель?» [Тургенев, 1980, с. 227]. Сам характер, предмет этого разговора, заданный Рудиным, оказывается абсолютно неожиданным для общества, собравшегося в гостиной Дарьи Михайловны Ласунской. Как пишет М. Маркович, «в атмосферу обычных житейских разговоров и занятий внезапно вторгается пророк-энтузиаст и возвещает великие истины, придающие каждому мгновению жизни метафизический смысл» [Маркович, 2008, с. 140]. Контекст употребления Рудиным этого понятия позволяет предположить, что критерием истины для него, очевидно, является знание, ибо Рудин больше всего говорит именно о его значении, как и роли образования. Религиозный характер гегелевской метафизики ни сейчас, ни позднее практически не отражается в рассуждениях героя, как и чрезвычайно важная в связи с этим проблема соотношения знания и веры.
Категория «истины» является для Рудина предметом отвлеченных рассуждений, осмысленным в рамках спекулятивной философии, не требовавшей обращения к опыту, практике. «Спекулятивная философия, - поясняет Гегель, - есть сознание идеи, воспринимающее все как идею; идея же есть истинное в мысли, а не только в созерцании или в представлении» [Гегель, 1976, с. 221]. Вместе с тем сама способность Рудина рассуждать по поводу того, что такое истина: увлеченно, с опорой на опыт книжного знания - уже в университетский период покоряла его слушателей, о чем вспоминает Лежнев: «Попытайтесь сказать молодежи, что вы не можете дать ей полной истины, потому что сами не владеете ею... молодежь вас и слушать не станет. Но обмануть вы ее тоже не можете. Надобно, чтобы вы сами хотя наполовину верили, что обладаете истиной. Оттого-то Рудин и действовал так сильно на нашего брата» [Тургенев, 1980, с. 256]. В свою последнюю встречу с Рудиным, уже постаревшим, одиноким и, по сути, бездомным человеком, Лежнев «подтверждает» верность Рудина идеалам своей молодости: «[...] огонь любви к истине в тебе горит, и, видно, несмотря на все твои дрязги, он горит в тебе сильнее, чем во многих» [Тургенев, 1980, с. 320].
Вместе с тем сосредоточенность Рудина на сфере идей, поисках метафизической истины не дает ему внутреннего удовлетворения, уверенности в том, что ему удалось реализовать собственные возможности, идеи и идеалы. Сошлемся на суждения известного отечественного философа и психолога начала XX века, М. М. Рубинштейна, который говорит о том, что в силу национальной специфики и сложившихся исторических обстоятельств русская интеллигенция всегда была настроена на прикладной характер философского знания, что она не могла руководствоваться «чистым самодовлеющим стремлением к знанию ради него самого, к истине ради истины» [Рубинштейн, 2008, с. 214].
Эта коренная проблема русской интеллигенции была хорошо знакома и понятна Тургеневу по собственному душевному опыту, осмысленному в юности с помощью философских категорий. В цитируемом выше письме Т. Н. Грановскому (Берлин, 20 июня 1839-го г.) звучит следующее признание писателя: «[...] недавно пришла мне в голову мысль - я занимался наблюдениями над собственным характером - что «von lauter Werden komm' Ich...» (из-за постоянных дум, самокопания, размышлений о себе, своей личности - перевод мой - Н. В.) я не могу перейти к делу» [Тургенев, 1982, с. 143]. Тургенев не объясняет, что именно могло бы стать для него таким делом, но его творческая судьба определила характер этой деятельности.
Рудина часто тревожит мысль о несостоявшейся собственной жизни, ибо он искренне стремится быть полезным, понимая пользу как внешне ощутимый результат внутренних поисков и убеждений. В прощальном письме к Наталье он с горечью замечает: «Боже мой! В тридцать пять лет все еще собираться что-нибудь сделать!» [Тургенев, 1980, с. 293]. Однако попытки Рудина заняться «реальной» деятельностью: агрономические преобразования в усадьбе нового приятеля - богатого помещика; фантастический проект превращения реки в К.кой губернии в судоходную, опыт преподавания в гимназии - терпят крах. Ему так и не удается стать, как он сам говорит, «деловым человеком, практическим» [Тургенев, 1980, с. 344].
Рудин, по сути, живет в сфере чистой мысли, определяющей характер его поступков, общения с людьми. Все остальное является для него вторичным: материальное благополучие, любовь, внешняя деятельность. Последствия такого мировосприятия оказываются неоднозначными как для самого Рудина, так и для других. Он не заботится о собственном имущественном положении, «выбрав» себе судьбу бесприютного скитальца. Все его влюбленности носят отвлеченный характер, ибо о любви он судит, тоже руководствуясь отвлеченной логикой; «путь в стихию чувств, - как отмечает Л. М. Лотман, - для него закрыт» [Лотман, 1974, с. 14]. Так, Рудин, не желая того, разрушил отношения Лежнева (в студенческий период) с его возлюбленной, растолковывая им характер их чувств и едва ли не предлагая программу поведения. Комический эпизод с француженкой - модисткой, которой он во время свидания говорит о Гегеле, - частное свидетельство абсолютного непонимания реальности. Даже в том, что он влюблен в Наталью, Рудин как будто бы убеждает себя. Сергей Волынцев, глубоко любящий Наталью и, естественно, воспринимающий Рудина как соперника, не может понять и принять его стремления к логическому объяснению того, что этому плохо поддается, - эмоций и чувств. В порыве раздражения после визита Рудина (тот поведал об их взаимной любви с Натальей) Волынцев задает своему приятелю, Лежневу вопрос: «Да скажи мне, брат, ради Бога,....что это такое, философия, что ли?» [Тургенев, 1980, с. 275]. На что Лежнев, хорошо понимающий, что такое философия, отвечает: «Как тебе сказать? С одной стороны, пожалуй, это точно философия - а с другой, уж совсем не то. На философию сваливать всякий вздор тоже не приходится» [Тургенев, 1980, с. 275].
Полуироничная реплика Лежнева звучит здесь в защиту философии, но не Рудина. Однако в эпилоге романа Лежнев вполне серьезно высказывает свои соображения по поводу того, почему философия (он имеет в виду, конечно, спекулятивную философию) не может претендовать в России на ведущую роль в формировании общественного сознания: «Философические хитросплетения и бредни никогда не привьются к русскому уму: на это у него слишком много здравого смысла» [Тургенев, 1980, с. 304]. Это суждение Лежнева, очевидно, передает и авторскую мысль. Г. А. Тиме отмечает, что Тургенев подчеркивал «неспособность (свою личную и как бы русского человека вообще) „мыслить отвлеченно, чисто, на немецкий манер”» [Тиме, 2011, с. 64].
Вместе с тем именно просветительские способности и возможности Рудина, сформированные, прежде всего, философским знанием, - главный способ его самореализации, как и влияния на других. В начале романного действия Лежнев говорит, что слова Рудина «так и останутся словами и никогда не станут поступком» [Тургенев, 1980, с. 252]. Лежнев в данном случае имеет в виду возможность общественно полезного дела, которое можно рассматривать как поступок. Однако по прошествии двух лет с момента основных событий Лежнев переоценивает поведение и личность Рудина, понимая ее истинное значение. Теперь он защищает Рудина от поверхностных обвинений: «[...] но кто вправе сказать, что он не принесет, не принес уже пользы? Что его слова не заронили много добрых семян в молодые души, которым природа не отказала, как ему, в силе деятельности, в умении исполнять собственные замыслы?» [Тургенев, 1980, с. 304]. Позднее он повторит это уже самому Рудину, убеждая его в том, что «доброе слово - тоже дело» [Тургенев, 1980, с. 319]. И если в начале романа Лежнев является оппонентом Рудина, то в эпилоге он, скорее, его единомышленник. Сошлемся на философскую концепцию М. М. Бахтина, который в качестве поступка рассматривает «каждое движение, жест, переживание, мысль, чувство» [Бахтин, 1986]. В этот ряд может быть включено и слово. Именно слово в структуре личности Рудина является главным его поступком. И если в сфере личных отношений оно оказывается обесцененным его поведением, то его «просветительское» слово обладает действенной и благотворной силой.
Ко времени написания своего первого романа Тургенев относился к собственному юношескому философскому опыту уже с большой долей скептицизма. Он подкреплялся кризисом гегелевских идей как в Германии, так и в России. Однако с их преодолением писателем исчез не только юношеский энтузиазм, но и пошатнулась его вера в разумность хода вещей, «абсолютную истину», замену которым Тургеневу оказалось сложно найти. Как отмечает В. Зеньковский, «это, конечно, не пессимизм (как часто характеризуют мировоззрение Тургенева), это есть трагическая установка духа» [Зеньковский, 2008]. В этом смысле герой его первого романа, критически воспринимающий собственную жизнь, но не свои юношеские идеалы, оказался «счастливее» своего автора.
Библиографический список
1. Батюто А. И. Тургенев - романист. Ленинград: Наука, 1972. 389 с.
2. Бахтин М. М. Слово в романе // М. М. Бахтин. Вопросы литературы и эстетики. Москва: Худож. ли- тер-ра, 1975. С. 72-233.
3. Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности // М. М. Бахтин. Эстетика словесного творчества. Москва: Искусство, 1979. С. 7-180.
4. Бахтин М. М. К философии поступка // Философия и социология науки и техники. Ежегодник 19841985. Москва, 1986. С. 80-160. URL: http://www.infoliolib.info/philol/bahtin/postupok3.html (дата обращения: 10.10. 2019).
5. Белинский В. Г. Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова // Белинский В. Г. Собр. соч.: в 9 т. Москва: Худож. литер-ра, 1978. Т 3. С. 78-150.
6. Бялый Г. А. Тургенев и русский реализм. Москва: Советский писатель, 1962. 246 с.
7. Винникова Г. Э. Тургенев и Россия. Москва: Советская Россия, 1977. 448 с.
8. Габель М. О. Творческая история романа «Рудин» // Лит. наследство. Москва: Наука, 1967. Т 76. С. 9-70.
9. Гегель Г. В. Ф. Речь Гегеля, произнесенная им при открытии чтений в Берлине 22 октября 1818 г. // Г. В. Ф. Гегель. Энциклопедия философских наук: в 5 т. Москва: Мысль, 1974. Т 1. С. 79-83.
10. Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии религии // Г. В. Ф. Гегель. Философия религии: в 2 т. Москва: Мысль, 1976. Т 1. С. 205-530.
11. Гегель Г. В. Ф. Введение// Г. В. Ф. Гегель. Энциклопедия философских наук: в 2 т. Москва: Мысль, 1974. Т 1. С. 84-106.
12. Головко В. М. И. С. Тургенев: искусство художественного философствования. Москва: Флинта, 2019. 343 с.
13. Зеньковский В. В. Миросозерцание И. С. Тургенева: к 75-летию со дня смерти // Зеньков- ский В. В. Собр. соч.: в 2 т. Москва : Русский путь. Т 1, 2008. 448 с. URL: http://www.rp-net.ru/book/articles/bogoslovie/zn-turgenev.php (дата обращения: 22.09. 2019).
14. Катков М. Н. Берлинские новости (Из письма редактору «Отечественных записок») // Отечественные записки. 1841. Т 16. № 5, 6. URL: http://dugward.ru/library/katkov/katkov_berlinslie_novosthtml (дата обращения: 15.06.2019).
15. Лотман Л. М. Реализм русской литературы 60-х годов XIX века. Ленинград: Наука, 1974. 349 с.
16. Маркович В. М. Человек в романах И. С. Тургенева // Маркович В. М. Избранные работы. Санкт-Петербург: Ломоносов, 2008. 319 с.
17. Нохейль Р. И. С. Тургенев - писатель- философ // Тургениана: сб. ст. и мат-лов. Вып. II-III / под ред. Г. Б. Курляндской. Орёл, 1999. С. 24-26. URL: www.turgenev.org.ru/e-book/filosof.htm (дата обращения: 22.11. 2019).
18. Овсянико-Куликовский Д. Н. Из истории русской интеллигенции // Овсянико-Куликовский Д. Н. Литературно-критические работы: в 2 т. Москва: Ху- дож. литер-ра, 1989. Т 2. С. 4-305.
19. Пустовойт П. Г. И. С. Тургенев - художник слова. Москва: изд-во Московского ун-та, 1987. 302 с.
20. Ребель Г. М. Тургенев в русской культуре. Москва: Нестор-История, 2018. 376 с.
21. Ребель Г. М. «Бьющаяся в плену мысль - печальное зрелище!». Философия в оценках и в творчестве И. С. Тургенева // Филолог. 2010. № 10. URL: http://philolog.pspu.ru/module/magazine/do/mpub_10_19 5 (дата обращения: 22.09. 2019).
22. Рубинштейн М. М. О смысле жизни. Труды по философии ценности, теории образования и университетскому вопросу. Москва: изд. дом «Территория будущего», 2008. Т. 2. 376 с.