Тургенев, Гоголь и "натуральная школа"
Г.М. Ребель
Аннотация
Статья посвящена проблеме соотношения творчества Тургенева и Гоголя в контексте эстетической программы "натуральной школы". Вопрос о характере влияния Гоголя на Тургенева до сих пор остается дискуссионным, как и вопрос о причастности обоих писателей к "натуральной школе". Данное Белинским определение "натуральной школы", с одной стороны, базировалось на ограниченном литературном материале, с другой - было чрезвычайно широким и в результате равно подходит к творчеству таких разных авторов, как Гоголь, Тургенев, Толстой, Достоевский, Гончаров и др. Анализ творчества Тургенева позволяет утверждать, что, отдав дань принципам "физиологического" очерка в своих ранних драматических опытах, Тургенев-прозаик уже в "Записках охотника" демонстрирует принципиально новую художественную стратегию, которая в полную силу проявилась в его романах. Творчество Тургенева развивалось не в рамках "натуральной школы" в узком значении этого понятия и не в русле гротескного реализма Гоголя, который, в свою очередь, не вписывается в заданные "физиологическим очерком" 40-х гг. каноны.
Ключевые слова: Тургенев, Гоголь, Белинский, "натуральная школа", гротескный реализм, "физиологический очерк", реализм.
Rebel
TURGENEV, GOGOL AND "NATURAL SCHOOL"
The article is devoted to the problem of correlation of Turgenev and Gogol's creativity in the context of the aesthetic program of the "natural school". The issue of the nature of Gogol's influence on Turgenev is still debatable, as well as the issue of the involvement of both writers in the "natural school". Belinsky's definition of the "natural school", on the one hand, was based on limited literary material, on the other - was extremely broad and as a result is equally suited to the work of such different authors as Gogol, Turgenev, Tolstoy, Dostoevsky, Goncharov, etc. An analysis of Turgenev's work suggests that, having paid tribute to the principles of "physiological" essay in his early dramatic experiments, already in the "Hunter's notes" Turgenev demonstrates a fundamentally new artistic strategy, which is fully manifested in his novels. Turgenev's creativity developed not within the framework of the "natural school" in the narrow meaning of this concept and not in the mainstream of Gogol's grotesque realism, which in turn does not fit into the canons set by the "physiological essay" of the 40s.
Keywords: Turgenev, Gogol, Belinsky, "natural school", grotesque realism, "physiological essay", realism.
Тема соотношения гоголевского и тургеневского творчества, принадлежности Тургенева к гоголевскому направлению литературы уже на этапе раннего, дороманного творчества И.С. Тургенева приобрела дискуссионный характер. "Вскоре после смерти Белинского, - пишет С.П. Петров, - началась борьба в критике вокруг Тургенева. Герцен и Некрасов в своих оценках "Записок охотника" и других произведений Тургенева видели в нем талантливого и оригинального преемника Гоголя. Либерально-эстетическая критика, признавая самый факт влияния Гоголя на Тургенева, в противоположность Герцену и Некрасову отрицательно оценивала это влияние и считала его неорганичным для Тургенева" [15. С. 233]. Выразительной иллюстрацией "либерально-эстетической" оценки является высказывание А.В. Дружинина. Полагая, что "текущая словесность изнурена, ослаблена своим сатирическим направлением" [10. С. 61], он в письме к В.П. Боткину (1855 г.) иллюстрирует это следующим образом: "Тургенева, например, Гоголь замучил, обессилил, стал ему поперек дороги. До сих пор, ни в одной из своих вещей Тургенев не высказал сотой доли своей милой, светлой натуры, так<ой> поэтической и так великолепно образованной", и причина тому, с точки зрения Дружинина, в том, что Тургенев, вслед за Гоголем, но вопреки природе своего дарования, хочет быть "обличителем общественных ран и карателем общественных пороков" [16. С.47].
У этой темы есть важный литературно-критический аспект, подробно освещенный в статье В.А. Лукиной "Кому "жал" башмак Гоголя?" (см.: [12]), в которой справедливо указывается на то, что "в оценке Гоголя и Пушкина Тургенев не мог согласиться до конца ни с Чернышевским, ни с Дружининым" [12. С. 159]. Как объясняет Н.П. Генералова, "высокие требования к художественной стороне любого рассматриваемого произведения" не позволяли Тургеневу, "игнорируя эстетическую сущность искусства, переходить в стан публицистов" [5. С. 261]. Соответственно поставленную проблему резонно рассматривать, прежде всего, с собственно эстетических позиций. Попробуем заново проблематизировать ситуацию, вновь озадачившись сравнительным определением характера творчества Гоголя и Тургенева в контексте концепции "натуральной школы".
Тургенев о Гоголе мыслит в двух аспектах
Когда он пишет о том, что "оба влияния [пушкинское и гоголевское] <.. .> необходимы в нашей литературе" [23. С. 308], - здесь очевидно речь идет о Гоголе в том значении, которое ему придавал В.Г. Белинский, а впоследствии Н.Г. Чернышевский. В этом же смысле, по-видимому, Тургенев считает себя "одним из самых малых учеников его" [23. С. 38].
Когда же в 1854 г., рекомендуя одному из своих корреспондентов прочитать только что появившуюся в "Современнике" повесть Л.Н. Толстого "Отрочество", Тургенев замечает: "Вот наконец преемник Гоголя" [23. С. 234], когда в письме к С.Т. Аксакову (1 (13) ноября 1856) он называет себя одним из "писателей междуцарствия - эпохи между Гоголем и будущим главою" (ТП 3, 32) (на роль последнего он будет прочить опять-таки Толстого), - вряд ли речь идет о "гоголевском направлении", о Гоголе-сатирике, критике российской действительности, о "школе" в узкоспециальном значении этого термина. В данном случае преемство обозначено скорее символически - как эстафета, которую принимают от великого писателя литераторы следующего поколения.
Вопрос об эстетической стороне проблемы "Тургенев, Гоголь и натуральная школа", в сущности, остается открытым, в связи с чем мы и поставим его вновь, разделив на составляющие:
- справедливы ли были суждения Дружинина, поддержанные В.П. Боткиным, о том, гоголевское направление, избранное Тургеневым, "не соответствует вовсе его таланту" [16. С. 39]?
- можно ли вообще говорить о Тургеневе как о преемнике Гоголя и представителе натуральной школы или гоголевского направления в русской литературе?
- и более того: является ли Гоголь основателем натуральной школы?
Рискнем высказать на сей счет кое-какие соображения и начнем с последнего вопроса.
Идеологическое "фиаско" гоголевской "Переписки" помешало современникам вникнуть в содержащиеся в ней чрезвычайно важные эстетические откровения писателя: "Герои мои вовсе не злодеи; прибавь я только одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними со всеми. Но пошлость всего вместе испугала читателей. Испугало их то, что один за другим следуют у меня герои один пошлее другого, что нет ни одного утешительного явления, что негде даже и приотдох- нуть или перевести дух бедному читателю и что по прочтенье всей книги кажется, как бы точно вышел из какого-то душного погреба на Божий свет" [8. С. 247].
Натуральная школа позаимствует у Гоголя "технологию": детальный очерк социального типажа, данного в его определившейся, сложившейся характерности в обобщенном виде и в ситуации, раскрывающей его природу. Однако сам гоголевский персонаж не вполне "натурален", если не сказать совсем не натурален. "...Все это карикатура и моя собственная выдумка", - настаивал Гоголь, упирая на особенности художественной оптики: "...Кошемары эти давили мою собственную душу: что было в душе, то из нее и вышло" [8. С. 251]. гоголь творчество натуральный
Но гротескный реализм, сквозь призму которого Гоголь показал не "натуральную", а сгущенную, концентрированную пошлость, еще не был и не мог быть предметом специального профессионального осмысления. Только что было впервые сформулировано определение "реальной поэзии" как "поэзии действительности", которая "не пересоздает жизнь, но воспроизводит, воссоздает ее и, как выпуклое стекло, отражает в себе, под одною точкою зрения, разнообразные ее явления, выбирая из них те, которые нужны для составления полной, оживленной и единой картины" [2. С. 145-146]. Это очень широкое определение, которое в равной мере приложимо и к Лермонтову, и к Тургеневу, и к Толстому, и к Достоевскому, которых вообще еще нет в 1835 г., когда оно было дано Белинским, и к Пушкину, который уже есть, и к будущему Гоголю - автору "Ревизора" и "Мертвых душ", при всем колоссальном различии между этими художественными явлениями.
Белинский сражается за Гоголя-"реалиста" (это более поздний термин, но смысл его задан именно Белинским) и при этом, не располагая научным инструментарием, очень точно описывает гоголевскую художественную стратегию: "Тем-то и велико создание "Мертвые души", что в нем вскрыта и разанатомирована жизнь до мелочей" [3. С. 159]. Но вскрыта и разанатомирована - не значит ли "остановлена", "умерщвлена" и превращена в "чучело", фиксирующее в статике действительно сущностные элементы - но при этом дающее их не в естественных пропорциях ("прибавь я только одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними со всеми" - замечает Гоголь), а в гротескном сгущении.
В современном литературоведении просматривается тенденция утеплять и реабилитировать гоголевских персонажей [см. 1], однако не противоречит ли она логике самого Гоголя, который, не дожидаясь литературно-критических обобщений, но по их - а именно опять-таки Белинского - подсказке, сам типологически аттестует своих героев: "человек ни то ни се", "дубинноголовая", "исторический человек", "кулак", "прореха на человечестве", "подлец", превращая каждого из них в формулу, знак, титульное воплощение некоего статуса, за которым нет и быть не может неисчерпанной личностной глубины и недораскрытости.
Суть этой методы сформулировал В.В. Розанов, писавший, что Гоголь "был гениальный живописец внешних форм и изображению их, к чему одному был способен, придал каким-то волшебством такую жизненность, почти скульптурность, что никто не заметил, как за этими формами ничего, в сущности, не скрывается, нет никакой души, нет того, кто бы носил их" [20. С. 48].
Физиологический очерк, задавший стратегию натуральной школы, стремится к предельной жизненности, узнаваемости, буквальному жизнеподобию предмета изображения, дает его в привычном социальном контексте характерными типовыми чертами: вот дворник, вот ямщик, вот чиновник и т. д. В сущности, это очерковая, публицистическая, научно-популярная, просветительская задача. Художник всегда делает больше, а соответственно - не так.
Гоголь предъявляет не "физиологию" в том смысле, как это понималось в 40-е гг., а гротескную типологию социальных явлений, свое собственное их видение ("кошемары"), художническое преломление и сгущение - "выдумку", которая очень похожа на реальность, но таковой не является. Тем более что саму реальность Гоголь представлял весьма отвлеченно, многократно признаваясь в том, что очень плохо знает русскую жизнь. Именно отсюда эта стилистически неловкая формула: "Нужно проездиться по России" [8. С. 255]. Он по ней проездился - но "виртуально", в воображении своем, в фантазии - а не в буквальном, реальном плане.
"Известен взгляд, по которому вся наша новейшая литература исходит из Гоголя, - пишет Розанов, - было бы правильнее сказать, что она вся в своем целом явилась отрицанием Гоголя, борьбою против него. Она вытекает из него, если смотреть на дело с внешней стороны, сравнивать приемы художественного творчества, его формы и предметы. Так же как и Гоголь, весь ряд последующих писателей, Тургенев, Достоевский, Островский, Гончаров, Л. Толстой, имеют дело только с действительною жизнью, а не с созданною в воображении ("Цыганы", "Мцыри"), с положениями, в которых мы все бываем, с отношениями, в которые мы все входим. Но если посмотреть на дело с внутренней стороны, если сравнить по содержанию творчество Гоголя с творчеством его мнимых преемников, то нельзя не увидеть между ними диаметральной противоположности. Правда, взор его и их был одинаково устремлен на жизнь: но то, что они увидели в ней и изобразили, не имеет ничего общего с тем, что видел и изображал он" [20. С. 47-48]. Конечно, это заострение, но очень важное, особенно в контексте сложившейся традиции все выводить из всего, в ущерб осознанию уникальности нового художественного явления. Именно по этой ущербной логике Тургенева "выводят" из Гоголя.
Справедливости ради следует сказать, что ранний Тургенев, до "Записок охотника", пребывая в поисках самого себя, делал попытки приобщения к натуральной стратегии и физиологическим жизнеописаниям. Ближе всего к натуральной школе Тургенев был в своих драматургических опытах, на что указывала Л.М. Лотман: "Во второй половине 40-х годов, в одно время с выходом в свет программных изданий натуральной школы "Физиологии Петербурга", "Петербургского сборника" и других, Тургенев написал несколько драматических произведений - бытовых сцен, близких по стилю к физиологическим очеркам" [11. С. 538]. Однако уже "Месяц в деревне" никак не подпадает под "натуральную" стратегию, эта пьеса задолго до А.П. Чехова пролагает пути психологической драмы.
Как автор "Записок охотника" Тургенев внешне - т.е. по предмету и формам изображения - ближе, чем Гоголь, и к физиологическому очерку, и к натуральной школе. Однако внешне не значит по сути.
Среди других проницательных наблюдений М.О. Гершензона над принципами изображения крестьян в "Записках охотника" есть следующее: "Хорошо, что Тургенев дал их всех не в фабулах, как зверей в клетках, а показал их в свободном состоянии" [6. С. 70]. Герои физиологического очерка существуют именно в "фабулах-клетках" и поданы в качестве любопытных экземпляров определенного типа. А герои Тургенева, заявленные в качестве социальных типов (см. начало рассказа "Хорь и Калиныч" - рассуждение о разнице между орловской и калужской породой людей), тотчас ломают рамки и переходят означенную было границу, причем сразу в двух направлениях: обнаруживая, с одной стороны, индивидуальное, личностное, а не социально-типическое; с другой - универсальное, общечеловеческое, опять-таки не сводимое к нишевому статусу и представительству. Даже безвольный продукт крепостничества Сучок ("Льгов"), каким мы его видим в финале рассказа, не равен себе начальному. Что уж говорить про Лукерью ("Живые мощи"), которая в ходе сюжета из несчастной жертвы несчастного случая, минуя свое крепостное состояние, вырастает в человека огромного личностного масштаба и одновременно позволяет раскрыться масштабу и сути фигуры рассказчика.
"В произведениях Тургенева, - читаем в работе современного культуролога, - сюжет практически вообще не играет никакой роли, и в этом одна из особенностей "натуральной школы"" [13. С. 187]. Натуральная школа действительно "стремилась к очерковости и сюжетной редуцированности" [13. С. 187]. Но в случае Тургенева все ровно наоборот: даже там, где внешне повествование строится по законам очерка, по сути оно таковым не является, намного превышая эту жанровую меру, и реализуется этот "избыток" именно в сюжете, причем подчас не так, как изначально было задумано, а так, как диктует логика разворачивания характера героя, чему и служит сюжет.