2
Трансгрессия и успех революций
Актуальность исследования
социальный постмодерн трансгрессивный
Процесс социального взаимодействия, невозможный без выстраивания культуры как системы запретов и предписаний, а также способов следования им, предполагает (по крайней мере, в традиционном обществе) выход в сверхчеловеческую и сверхсоциальную сферу, которая и будет не чем иным, как сферой сакрального, Божественного или «падение вниз», животное, десакрализированное бытие и уничтожение человеческого. Сакральное осуществляет связь между внешним принуждением и поддержкой, исходящими от социальной среды, в которую включён конкретный индивид, и самим индивидом, который должен интернализировать запреты и предписания, предлагаемые социальной средой. Индивид, входящий в определенный социум, должен не просто подчиниться его воле, но и внутренне согласиться с ней.
Иными словами, ему следует принять те ценности, на основании которых выстроены данные запреты и предписания. Однако индивидуального принятия мало: только при согласии большинства членов социума в принятии этих ценностей индивид может функционировать как таковой. При отказе от ценностей сверхчеловеческого уровня общество разрушается.
Цель исследования -- анализ роли трансгрессивных тенденций в научно-исследовательском и литературно-художественном осмыслении человеком себя и мира в эпоху постмодерна.
Основные тенденции в изучении проблемы. Современная философско-психологическая и литературно-художественная проза уделяет значительное внимание проблемам взаимодействия человека, «маленького» или «большого», с обществом, «подавляющим» или «защищающим»; общества, «раздробленного и бескультурного» или «единого и высокоразвитого», -- с государством, «репрессивным» или «демократическим», «слабым» или «сильным» и т. д. Она отмечает процессы плюрализации и интеграции культур (их «глобализации»), которые протекают наряду с «этническим возрождением» и самостоятельным развитием этнических культур, в том числе их фольклорных и авторских традиций и т. д. Одним из феноменов, который сопровождает процесс «плюрализации» мира, является трансгрессия. При этом последняя обретает две формы: позитивную (трансцендирующую, ресакрализи- рующую) и негативную (десакрализирующую). «Вектор (тренд) трансгрессии» и «вектор транс- ценденции» часто совпадают там, где трансгрессия обретает форму ресакрализации: поиск иного оказывается отказом от своего [20; 30]. И, напротив, там, где десакрализация не завершается обретением новых ценностей, трансгрессия остается негативной. Трансценденция как реализация принципа предельности подразумевает не только опору на собственные силы и цели, но и открытость воздействиям Жизни, Бога, возникновение синергий, преображающих человека, который размыкает свою жизнь как тела или личности до жизни общества или души.
Трансгрессия может быть как более или менее упорядоченной, так и полностью хаотичной: сама идея отказа от ценностных оснований нарушает «принцип органона», подразумевающий, что каждое событие трансценденции или размыкания мира в себя или себя в мир подчинено строгим требованиям к содержанию и процессу, соответствия их формы и содержания, что позволяет понимать себя, сохраняя непрерывность и целостность жизненного потока не только в состоянии духовного делания, психотерапевтического диалога и т. д., но и в повседневности. С уходом тоталитаризма нравственный кризис только изменил свои проявления. Последние десятилетия (в том числе в науке и искусстве) следует рассматривать как его новый этап, который едва ли менее опасен, чем предыдущие. Проявления нравственного кризиса теперь не столь кричаще бесчеловечны, но зато более широки и охватывают уже не изолированные страны, а современную цивилизацию в целом. Однако в последние годы -- «магической эпохи» постмодерна с его тотальной «плюрализацией» как десакрализацией -- бесчеловечность отношений и такое ее проявление, как преступность, явная и скрытая, интенсивно нарастает.
Одна из ступеней разрушения социальных норм и десакрализации -- маргинальная личность. В литературно-художественном и научном творчестве -- «маргинальные жанры» и работы, выполненные на стыке художественного и научного, реального и вымышленного. «...Маргинальная личность (marginalis -- находящийся на краю) -- промежуточное состояние “между”, когда человек ощущает глубокий дискомфорт и неудовлетворенность, поскольку теряет Цель и Смысл своего существования. От одного берега он отплыл, а к другому еще не пристал» [28, 288]. Маргинал живет в мире гетеротопии и гетерохронии, которые являются сутью постмодерна с его лоскутными и симулированными реальностями. В этом контексте «трансгрессия -- это жест, который обращен на предел» [25, 117], «преодоление непреодолимого предела», «опыт -- предел», «край возможного», «жгучий опыт», который «не придает значения установленным извне границам» [5, 67]. О.В. Ивановская отмечает, что «от принципа тотального коллективизма и обезличенности маятник социальных отношений качнулся сегодня в сторону предельного эгоцентризма и девальвации социально-культурных ценностей <...> “золотая середина” маятника -- между стадностью, стандартностью, стремлением быть точь-в-точь как все, с одной стороны, и крайним индивидуализмом, гиперэгоцентризмом. » [7, 262]. Следующая ступень -- игнорирование норм и правил, в том числе их нарушение.
От гетеротопии и гетерохронии маргинал переходит к «инотопии» и «иновременью», созданию собственного регулирующего и конституирующего «закона», закона преступного мира. Гетеротопия, по представлениям М. Фуко, есть пространство за пределами всех других. В нем не действуют привычные для общества и личности правовые и нравственные законы, поэтому попадающий в гетеротопию (особенно фронтир- ную, находящуюся на границе освоенного и неосвоенного им) вынужден адаптироваться к непонятным ему условиям и так или иначе совершать «акт трансгрессии», выходить за пределы традиционных, привычных для него и его среды норм и форм поведения. При этом акты трансгрессии являются одной из типичных форм реагирования на встречу с Чужим / Иным в новых для субъекта трансгрессии условиях, что дает личности или сообществу возможность продуктивных и результативных способов адаптации к меняющимся условиям среды, но одновременно создает риск деструкции и неэффективности [31, 219].
Основные результаты исследования
Таким образом, «трансгрессия сама по себе не является положительным или отрицательным явлением. Это один из механизмов приспособления к новым условиям существования, которые позволяют человеку или обществу выживать в сложных условиях гетерохронии или гетеротопии» [31, 228]. Не питаясь протестом, отталкиванием, он должен научиться жить в мире, т. е. найти мир, найти свое место в нем, найти тишину и согласие, в котором способно реализоваться человеческое существо [1-4; 21-22]. Законы преступного, виртуального мира, мира бизнеса и денег -- это примеры законов приспособления к невыносимым, противоречащим, разрушающим жизнь условиям. И так, где человек изначально вынужден выживать в условиях тотального разрушения, трансгрессия становится естественным следствием и единственно возможной формой поведения. Конечно, личность и общество в целом способны к трансценденции и ресакрализации, однако не тогда, когда они даже не знают о их возможности и необходимости. Многие поколения, например до, во время и после войн, вырастают с таким «незнанием». Невежество -- одно из следствий негативной трансгрессии, попытка уничтожить страдание вместе с миром и, таким образом, с самим собой.
Р.В. Леушкин отмечает, что «в качестве ключевых характеристик социальной реальности выделяются аутонарративность и трансгрессив- ность, этим обусловлен способ представления социальной реальности как интерсубъективной, самореферентной и аутопоэтичной. Это означает, что обыденная реальность имеет естественный и самоорганизующийся характер, а условия ее существования укоренены в самой жизни человека» [14, 98]. Однако в разные эпохи и в разных странах «разброс реальностей» внутри реальности, мера лоскутности, территории культурно-смысловых и нравственно-идеологических «фронти- ров» как зон между освоенным и неосвоенным человеком миром различны [12; 13]. Возникают блуждающие или «мерцающие» границы и описывающие их понятия концепты и метафоры. Слово, по выражению П. Клоссовски, ставшее «схватыванием убегания бытия» [10, 84], и есть «блуждающее слово» [24, 99], которое создает искрящиеся и взрывоопасные тексты, являющиеся «средством освобождения человеческого сознания». Сознание здесь освобождается от власти траекторий смы- слообразования, заданных дискурсами, и получает возможность смещать и перемещать перспективы. По А. Шюцу, «смысловой градиент любой интенции состоит из темы -- области релевантности, схемы -- набора наличного знания и горизонта -- области доступной типизации» [33, 26]. На смену рацонализму и монолоскутности приходит мистицизм и множественность смысловых лоскутов -- реальностей, часть из которых симу- лякры, часть -- обозначения Другости, еще одна часть -- Ничто. Как отмечал Ш. Бодлер, опирающийся на идеи Ж. де Местра, мистицизм выступает как поле между двумя полюсами магнита: «Только достигая глубочайших бездн падения, воображение по противоположности зажигает светоч высочайших идеалов <...> как свет: тем ярче, чем резче тени» [18, 160].
«Трансгрессия, в свою очередь, является формой самосознания, которое движется в сторону самоутраты. Точнее сказать, здесь нет никаких сторон. В таком движении нет строгой направленности, но есть берег -- предел. Перед нами не просто способ мысли, но способ изживания мысли, которая, пытаясь уловить себя в движении тотальности, невероятным образом норовит опередить самое себя в самодвижении к абсолютному, чтобы наблюдать собственную смерть» [3, 28]. Ж. Батай своеобразно движется в пространстве этого дискурса: «Я определил “Я” как ценность, но я отказался смешивать его с глубинным существованием <...> он (человек. -- А. М.) изживает эту мысль до предельной крайности». «Систематическое принуждение себя к тому, чтобы ощущать свою отвратительность» [21, 34, 36, 226], -- так Ж.-П. Сартр назвал этот опыт «жесточайшего омерзения» в отношении собственного существования. Он связан с тем, что человек желает того, чего не может не желать, но чему нет и не может быть подтверждения, ибо страсть, повелевающая такими играми и страшными сновидениями, -- это не просто исступленное вожделение быть «Я», это вожделение быть Ничто [11; 21, 228].
Вообще говоря, «трансгрессия нарушает пределы, но не возвращается затем в привычный мир, она открывает путь в неизведанное. Любой прорыв в познании чего-либо, в раскрытии тайны, всегда связан с выходом за границы, с преодолением запрета» [6, 12]. А потому «любое открытие. есть трансгрессия, поскольку является выходом за пределы известного, понятного». Чаще всего результат новаторства не получает поддержки и подтверждающего одобрения, но со временем то, что было или казалось недопустимым, и даже преступным, может стать новой нормой [9, 96]. На этом, в частности, основано действие «окон Дж. Овертона»: в определенный момент в определенном месте -- «окне» -- возможен смысловой сдвиг, а серия таких смысловых сдвигов способна превратить преступление не просто в норму, но даже в героизм или иной атрибут «избранности», социальной элитарности. Однако же нарушение предела не есть его отсутствие, и потому ключевым моментом здесь является тот факт, что в результате трансгрессивного преступления закона социальный мир не разрушается, а продолжает существовать, поскольку после точечного, конкретного акта трансгрессии человек возвращается в стабильный мир законности, который невозможно пошатнуть единичным нарушением закона, по крайней мере, полностью и сразу для всех [3, 420; 8, 76; 9, 97].
В целом существует два противоположных способа прочтения реальности: герменевтика и трансгрессия. Первый путь предполагает интерпретацию, сводящую гетерогенные сюжетные линии к единому смысловому и сюжетному центру, нарративу, к постижению единства и непрерывности жизни. Второй -- отказ от возможных истолкований и утверждение открытости, множественности и трансгрессивности жизни и ее ситуаций, ее парадоксальности и сложности. В свою очередь, М. Магомед-Эминов отмечает, что превращение события, ситуации из повседневного фактора в неповседневную экстремальную ситуацию высвечивает фундаментальный феномен личностного смысла, без учета которого невозможно психологически адекватно определить феномен стресса, экстремальности, травмы и утраты [15; 16, 32]. Он утверждает, что, «кроме негативно-страдальческого лика, который вызывает основной интерес у психологов, экстремальность имеет другую, оборотную сторону -- порождает стойкость, мужество, героизм, сострадание, помощь, иллюминацию, рост, развитие, трансгрессию и др.» [16, 38]. Это дает возможность «выделить в экстремальности как форме неповседневности два <...> модуса -- трагическую экстремальность (негативную) и трансгрессивную, эвдемоническую (позитивную) экстремальность. <...> трагическую экстремальность, трансгрессивную экстремальность и повседневность необходимо рассматривать как целостную констелляцию бытия личности <...> трагические, драматические, экстремальные переживания и трансгрессивные переживания перехода предела составляют две стороны экстремальности, которая сама как модус бытия личности констеллирована с повседневным модусом бытия» [16, 31]. «В экстремальной ситуации возникает (является условием возникновения) триадическая структура “расстройство -- адаптация -- рост”, или в несколько ином ракурсе -- “страдание -- стойкость -- трансгрессия”» [16, 34]. «В терминах адаптации и развития данная триада приобретает следующие формы: “дезадаптация -- адаптация -- развитие”. Феномен травматического (шире -- экстремального) роста (в том числе, посттравматического роста), а также травматической адаптации, стойкости не является сугубо восстановительной работой, а предстает как трансцендентная, трансгрессивная работа <...> жертва -- мученик, герой -- мужественно выдержавший испытание, мудрец -- тот, кто достиг просветления, иллюминации, столкнувшись с трагическим, образуют три ипостаси человека в экстремальности» [16, 36-37]. При этом в эпоху постмодерна распространен феномен удвоения личности, при котором «. личность дуплицируется <. > на повседневную и неповседневную, ординарную и экстремальную, трансординарную самоидентичности» [15]. «Противоречия между этими идентичностями, в том числе имеющие ценностно-смысловой характер, в самих инцидентальной и постинци- дентальной ситуациях создают как “паразитарные” структуры идентичности, так и структуры ретенции (задержки) трансгрессии и роста личности. Три самоидентичности: самоидентичность жертвы, самоидентичность уцелевшего и самоидентичность роста взаимосвязываются, создавая постсобытийную проблематичность существования человека в мире (в страдании, в стойкости и росте)» [16, 34].
С уходом тоталитаризма широкое распространение практик и установок трансгрессии, «преступания» всех и всяческих норм стало новой формой саморазрушения сообществ [28]. Психоделическая революция на Западе, а в некой мере и в России, этический нигилизм, в высокой степени характерный для молодежных субкультур, для авангардного, а затем и новейшего трансавангардного искусства, атмосфера тотальной дозволенности, господства гедонизма и потребительства в масскультуре, «сексуальные революции» и иные революции и трансформации, связанные с нарушением биоэтики, сопутствующая им резкая духовно-нравственная деградация, этическое падение и этический вакуум, возникшие в результате «расширения возможностей» человека в научно-технической и иных сферах, разрушение ряда государств и трансформация границ между странами, возникновение массовых сепаратистских движений, массового терроризма и войн поставили общество на грань принятия морально-поведенческих стандартов уголовной среды в качестве повседневной нормы. Известные уголовники, не отказываясь от кодексов и всего стиля своей среды, становятся публично знаменитыми и влиятельными членами общества, «законы тюрьмы» явно и неявно подменяют социально-правовые нормы и правила, обнажая их смысл как арбитражных привилегий правящих классов, а также претендуют на смещение законов Божественных. В жизни каждого человека происходит борьба на понижение или повышение: от червя до Бога, от себя к другому и т. д. Говоря о результатах духовных практик и их значении для развития общества, необходимо помнить о плодах Духа в трактовке апостола Павла: «Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание. На таковых нет закона» (Послание к Галатам, 5:22-23) [28].
Выводы и рекомендации
С.С. Хоружий, анализируя становление «постчеловека», отмечает необходимость создания синергийной герменевтики или герменевтики постчеловеческих трендов («векторов»), которая позволит осмыслить антропологические аспекты трансформации человечества, в том числе в процессе его «втягивания» в техногенный мир, понять тот способ, которым конституируется Человек, роль диалога и встречи «лицом к лицу». Литературно-художественное творчество, научно-исследовательское творчество, психотерапия, различные социальные и духовные практики помогают понять и освоить этот способ, оценить опасность современной антропологической ситуации, состоящей в активной и разносторонней игре человечества «на понижение» (самого себя), трансгрессию и разрыв человеческих, братских или дружеских отношений (отношений любви), их замены отношениями потребления (власти и использования) [20]. Там, где нет нравственности, нет дружбы и свободы дружить, там возникает сплоченность как вариант, по выражению С.С. Хоружего, «насильственной синергии», то есть «связанности одной цепью» [29, 782-783]. Вместе с тем с начала времен «человек приучался нести не только физическую, но и метафизическую нагрузку, и прежде всего заботу <...> о вечных ценностях, <...> все то, что сегодня люди сбрасывают с себя в погоне за собственным комфортом» [28, 709]. Имитации возникают там, «где метафизические явления понимаются предметно, овеществляются. Где «вечные ценности» -- это «не более чем предмет, который можно повторить <. > где сознание отказывается идти на риск» -- риск изменений и понимания, риск встречи и любви, риск неопределенности и выбора и т. д. Литературное творчество и иные практики продуктивной трансгрессии или трансценденции должны сочетать аскезу и восторг души, помогая осознанию как понимаю реальности -- бодрствование и отрезвление человека перед лицом угроз десакрализации и негативной трансгрессии [17].