Прозерпина у Гейне сохраняет свои функции хозяйки царства мертвых и богини плодородия, которая спускается в царство смерти и проходит там через различные испытания. Поиски Прозерпины становятся той заданной темой, с помощью которой поэтом конструируется пра- логическое мировосприятие, с характерным для него антропоморфным пониманием богов как воплощений сил природы. Однако Гейне расширяет границы избранного им мистериального сюжета, связанного с периодическим возрождением природы. История Цереры, блуждающей по земле в поисках похищенной дочери, выводит поэта на уровень философского осмысления архаической мифологии и, в частности, одной из важнейших ее антиномий - жизни и смерти:
Кто послом моих мучений
Станет там, у мрачных волн?
Перевозит только тени
Пристающий вечно челн3.
В ритуальной жалобе богини плодородия звучит протест индивида, противопоставляющего темным ужасам преисподней сияющую красоту мира: «безоблачный смех» Зевса, «мягкое веяние» крыльев Зефира, «песни» рощ. Эта установка на изображение одушевленной природы во многом роднит текст с философией Спинозы и веймарскими классиками. Впрочем, в отличие от «Жалобы Цереры» (1796) Ф. Шиллера типичная для календарной мифологемы оппозиция света и тьмы в финале все же подвергается в «Подземном царстве» травестии: чтобы забыть об оставившей его супруге, Плутон отдыхает в своем царстве, разбавляя свой пунш водами Леты.
Семейная ссора Плутона и Прозерпины становится не только благодатной основой для нанизывания мифологических ассоциаций, но и для индивидуально ориентированной смены плана. Последние строфы выводят нас из сферы мифа в царство романтической субъективности, в котором потерянная любовь зачастую равносильна личностному краху индивидуальности и ее полному разрыву с мирозданием.
В поздней лирике Гейне еще более заостряет этот разрыв. Так, в стихотворении в «В мае» («Стихотворения 1853-1854 годов») Гейне использует традиционный «весенний запев», с присущим для него отчетливым параллелизмом жизни пробуждающейся природы и чувств человека, неоднократно подчеркиваемый исследователями поэта: «Согласно извечной фольклорной традиции, перешедшей к трубадурам и миннезингерам, а от них к Петрарке и поэтам следующих эпох, любовь всегда начиналась в мае, вместе с пробуждением природы». (Гиджеу, 1983: 40-41).
Однако вечное обновление природы не приносит желаемого перерождения разочарованному индивиду и, как всегда резко и неожиданно, сменяется у Гейне иронической похвалой подземного мира. Мучительный («гнусный», по словам поэта) контраст между идеальным и реальным, природой и человеком, желаемым и действительным выражен в стихотворении семантически (ср. «веселый щебет птиц» (Lustige Vogelgesang) и «пение фурий» (Der FurienSingsang),«улыбка» (Lacheln) и «плачи» (Thranen), «наверху» (droben) и «внизу» (unten) и т.п.) и явственно подчеркнут рефреном («О как ты мерзок, мир прекрасный» (O schone Welt, du bist abscheu- lich!). Вопреки жизнеутверждающему пафосу мифа Гейне выдвигает на передний план отказ от противоречивой красоты мира, стремление к потустороннему покою, самоуничтожению.
«Мистический колорит романтического движения родился из ощущения конца мира, который сегодня воспринимается нами как конец периода <...> и необходимости основанного на мифологическом циклизме возврата к in illo tempore», - отмечает Е.Н. Корнилова (2001: 403). В «Богах Греции », «Северном море» (1859), одном из самых значимых поэтических опытов Гейне, календарный миф также теряет свой изначальный смысл, связанный с обновлением умирающего и воскресающего божества каждый раз в начале нового природного цикла.
Мифопоэтическая насыщенность текста наглядно ощутима в сравнении с «Богами Греции» Ф. Шиллера (1788), для которого воскресение античных божеств возможно лишь в мире искусства, в современной же рациональной реальности остается поэтически прекрасной, но недостижимой мечтой. Гейне также пытается воскресить ушедший золотой век силами собственного воображения, но его эсхатология проникнута трагическим осознанием мировоззренческого слома.
Поэт противопоставляет светло-голубое небо Эллады темному христианскому миру, используя альтернацию дня и ночи как своеобразную метафору, связанную со сменой религиозных формаций. Отождествляя богов Эллады с облаками, которые выстраиваются в своего рода «воздушный Пантеон», Гейне воссоздает образ природы, одушевленной божественным началом. Как констатирует Хюбнер (2005: 63), философия природы Гейне - это мистический, теологический пантеизм, т.е. «панентеизм»: «Гейне высказывает свое убеждение в том, что Бог проявляет себя не только в растениях и животных, обнаруживая себя здесь, конечно, в собственном бытии, но даже и также напрямую в людях». Это вполне согласуется с логикой чудесного, которая присуща архаическому типу сознания (ср. фетишизм и анимизм).
Календарный миф представлен поэтом сквозь призму ритуального аспекта, естественной смены поколений, когда молодое «вытесняет» старое. На этот мотив прежде всего работает гомеровская в своей основе топика: волосы Зевса становятся «белоснежными», Афродита больше кажется поэту не «золотой», а «серебристой», «лилейнораменные» руки Геры бессильны и т.п. Циклические изменения природы сопоставляются с возрастом человека (в данном же случае - божества).
Этот вечный круговорот природы, однако, не приносит романтическому поэту желаемой радости обновления. В «Богах Греции» боги прошлого, которые всегда принимали сторону победителей, больше не внушают ему надежды. Даже Афродита предстает в образе Венеры-Либитины, римской богини похорон, которая отождествляется с Прозерпиной,подчеркивая мотив смерти-воскресения, который звучит со всей его мифологической амбивалентностью.
Мифологическое время «начала», античный мир, действительно, оживает в свете Луны, но этот свет обманчив. В отличие от мифологических систем, где новолуние связано с неизбежным обновлением природного цикла, возвращение к in illo tempore временное. Призрачные лики античных божеств оживают в полнолуние, проступая сквозь облака, и вновь бледнеют с уходом месяца:
И сразу скрылась луна,
Затянута пологом тучи темнеющей. Вздыбилось пенное море,
И выступили победно на небе Вечные звезды.
Заключение
Поэтический универсум Генриха Гейне, таким образом, оказывается своего рода «шкатулкой с секретом». При всей своей реалистической насыщенности он вбирает в себя множество мифопоэтических схем, основанных на календарных представлениях. Тесно связанные со сменой времен года, они приобретают у Гейне свойство универсальной мифологемы, которая позволяет поэту трактовать зыбкие оппозиции жизни и смерти, эллинства и христианства, мифологии и религии. Опираясь на богатую просветительскую и романтическую традицию, Гейне использует порой внутренне противоречивые трактовки календарного мифа, то стремясь слиться с природой, то протестуя против неумолимого бега времени.
Календарная мифологема трактуется поэтом расширительно. Гейне идет дальше традиций народной песни, погружаясь в глубокие слои мифологической образности, связанной с солярными и лунными трансформациями и исчезновением и возвращением божества. Рецепции подвергаются не только структурные элементы, соотнесенные с циклическими изменениями природы, детально разрабатываются также эсхатологические мотивы, образы умирающих и воскресающих божеств, культовые земледельческие мифы и др. Впрочем, обновление природы и смена мировоззренческих форм в «Книге песен» вызывает не только радостное приятие, но и порождает протест романтического индивида, стремление вернуть «золотой век».
Мифопоэтический взгляд на мир тесно связан с философскими воззрениями Гейне, которые помогают поэту сконструировать картину противоречивого, динамично развивающегося макрокосма. Тем не менее при всем своем масштабе эта картина всегда остается индивидуально ориентированной: романтический произвол предполагает не только вольное обращение с эллинскими и христианскими образцами, но и непрестанное сомнение в итоговой ценности истины.
В рамках концепции романтической иронии подвергается сомнению даже чрезвычайно устойчивая в лирике календарная мифологема. Вопреки архаическому восприятию времени как циклического процесса Гейне нередко демонстрирует и идею необратимости времени. Впрочем, говорить о торжестве линейной модели в поэтике немецкого автора будет опрометчиво.
Поэт талантливо жонглирует оппозициями «эллинства» и «назарейства», каждый раз по-новому подвергая их испытанию: политеизм и монотеизм вступают в противоречие, срастаются между собой, сменяют друг друга в произвольном порядке. Таким образом, календарная мифологема становится в поэтике Гейне во многом функциональной, приоткрывая сквозь архаические пласты восприятия времени трагическое многообразие современности, что вполне созвучно современному мифотворчеству с его стремлением к отражению реальности и в то же время изощренной эклектике различных мифологических традиций.
творчество гейне календарный миф
Библиография
1. Брагинская Н. Календарь // Мифы народов мира: в 2 т. М.: БСЭ, 1997. Т. 1. С. 612-615. Гиджеу С. Лирика Генриха Гейне. М.: Худ. лит., 1983.
2. Дейч А. Поэтический мир Г. Гейне. М.: Гослитиздат, 1963.
3. Корнилова Е. Мифологическое сознание и мифопоэтика западно-европейского романтизма. М.: ИМЛИ РАН; Наследие, 2001.
4. Лобье П. Эсхатология. М.: АСТ; Астрель, 2004.
5. Мелетинский Е. Введение в историческую поэтику эпоса и романа. М.: Наука, 1986. Овсянико-Куликовский Д. Поэзия Генриха Гейне. СПб: Тип. «Общественная польза», 1909. Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977.
6. Фишер К. Публичные лекции о Шиллере. М.: Тип. Ф.К. Иогансон, 1890.
7. Элиаде М. Аспекты мифа. М.: Акад. проект, 2010.
8. Brod M. (1957) Heinrich Heine: The Artist in Revolt. New York: New York University Press. Hubner H. (2005) Der freche und der fromme Poet. H. Heine und sein Glaube. Dusseldorf: Neukirchen-Vluyn: Neukirchener Verl.
9. Sammons J. (1991) Heinrich Heine. Stuttgart: Metzler.
10. Sousa K. (2007) Heinrich Heines «Buch der Lieder». Differenzen und die Folgen. Tubingen: Max Niemeyer Verlag.
11. Wurfel S.B. (1986) Der productive Wiederspruch. Heinrich Heines negative Dia- lektik. Bern: Francke.