Распространение письма в обществе вело к переходу от представления о слове как звучащей, живой, активной, природной силе к представлению о нем как о «значении» и «смысле», которые должны пониматься. В области сознания это означало, что связанное со словом мышление отделимо от действия, не переходит в него прямо и может оставаться внутри человека. В качестве социокультурных последствий такого предположения появляется возможность, по крайней мере, в теории, игнорировать мышление.
Развитие и распространение письменности переакцентировало текст на автора. Десакрализация слова достигла апогея в Новое время с формированием многообразия специализированных дискурсов, подчас никак не связанных между собой (профессиональный дискурс в традиционном обществе не мог быть сформирован, а его тексты не могли быть прочитаны вне связи с культурообразующим текстом-мифом). Тогда же сакрально-ритуализированные практики посвящения в эзотерически-мистические знаниевые системы заменяются воспитательно-образовательными технологиями, где отбор во многом задается через способность-неспособность прочитать данный тип текста. Методологически этот посыл был оформлен в виде тезиса о независимости содержаний, как проясненного рационального мышления, так и данных (фактов) процессуально организованного опыта от средств и форм его выражения. Ведь истина независима от своего языкового оформления, другое дело, что последнее может быть более или менее прозрачным по отношению к ней.
Применительно к текстам литературы и искусства (хотя изначально это касалось почти исключительно религиозных текстов) возникла проблематика их адекватного прочтения-интерпретации не в плане репрезентирования ими реальности (тематика, монополизированная профессиональными и особенно научными дискурсами), а в плане выявления смыслов, вложенных в художественное произведение автором, то есть, их первичное понимание. Так, первый проект герменевтики Шлейермахера формулировался во многом именно как разработка методик и процедур прочтения-понимания. Дополнительный импульс исследованиям в данном направлении придала культурная социология, предложившая трактовку чтения как специфической формы языкового общения людей, опосредованного текстами, как особой социокультурной практики. Создание буквенных алфавитов, зная которые, стало в принципе возможным прочитать любой текст, даже не понимая значений образующих его единиц - слов, выявило значимость содержания, привносимое автором текста. Уж автор непременно обязан был понимать, что и зачем он сотворил.
Революционизирующую роль в рассмотрении текста в качестве субъекта сыграли, с одной стороны, становление систем массового образования, начиная с овладения элементарной грамотностью, и развитие технико-технологических средств тиражирования текстов, позволившее решить проблему их доступности, массовизации и содержательной плюрализации, обеспечивших возможность выбора текстов для чтения -- с другой. Сразу же была задана тенденция к постепенному вытеснению обязательного посредничества между письменным текстом и его адресатом. Посредник стал либо локализироваться в особых позициях, конституированных по принципу компетентности (позволяющей читать иначе, чем все остальные) и авторитетности (стоит или не стоит принимать во внимание его прочтения), либо сливаться с самим читателем (что было манифестировано, прежде всего, в протестантском тезисе об отсутствии необходимости в посредничестве в общении человека и Бога). Функции посредника берет на себя, по сути, сам читаемый текст.
К тому же, была намечена тенденция к десекуляризации процедур чтения и письма, в которых стало возможным и необходимым тренироваться для овладения их техниками, и которые стали встраиваться в профессиональные и иные прагматически ориентированные практики как их инструментальный компонент (фиксация, селекция, хранение, передача).
Техники переинтерпретаций текста через базовые составляющие коммуникации активно прорабатывались в игровых технологиях постмодернизма. Постмодернисты исходили из разработанной в структурной лингвистике концепции немотивированности означающего, его произвольности по отношению к означаемому, с которым у него нет в действительности никакой «естественной связи»; трактовки реальности мира как по преимуществу и главным образом оформляемой языком и в языке знаковой реальности, выражаемой через совокупность текстов, интертекст, гипертекст, глобальный текст. «Соответственно и человеческое сознание повествовательно по своей природе и обнаруживаемо по преимуществу и главным образом как текстовые нарративы. Мир, следовательно, открывается человеку в виде историй-рассказов о нем. Текст же приобретает смысловое единство не в своем происхождении, а в своем предназначении. Смыслы порождаются в процессе обезличенного функционирования текста, его становлении, производстве, деконструкции, интерпретации в соучаствующих актах чтения и письма как инициирующих игру означающих, как порождающих практики означивания, но не выражающих означаемое, а отсылающих к другим означающим, к их бесконечному ряду, очерчиваемому "горизонтом" языка (письма)» (Абушенко, 2001: 966). В рамках анализа текст размыкается в коммуникации. Основная же цель актов коммуникации виделась не в обращении адресата к самому сообщению как таковому, а в тех реакциях, которые оно должно было вызвать (по замыслу) в поведении читателя. Происходило как бы возвращение к античной традиции.
В постмодернизме были сформулированы несколько исходных теоретико-методологических установок применительно к тексту.
Во-первых, это отрицание единственности изначально заложенного в тексте смысла, а соответственно, и возможности единственно правильного его прочтения (тезис о децентрированности текста, потере им «трансцендентального означающего»; «центр» везде, текст можно читать с любого места);
во-вторых, отрицание наличия вообще какого-либо смысла в тексте вне практик работы с ним, т.е. вне процедур чтения и письма, деконструкции и интерпретации, которые только и порождают смыслы; при этом текст, допуская любые прочтения, остается принципиально избыточным к каждому из них (принцип неразрешимости текста; смысл нельзя «снять» в гегелевском смысле слова, принцип дополнительности, отрицающий само представление о возможности полного и исчерпывающего наличия);
в-третьих, утверждение того, что смысл не может быть обнаружен в тексте, а может быть туда только вложен, так как в тексте нет и не может быть никакого объективного смысла как воспроизведения внешней реальности (текст не имеет референтов вовне себя, он нереференциален); проблема поиска референтов перекладывается на читателей, в многообразии интерпретации которых порождается множество смыслов, что делает сам вопрос о референтах текста бессмысленным;
в-четвертых, утверждение невозможности насильственного овладения текстом, попытка которого каждый раз повторяется при проведении над ним аналитических операций, пытающихся подчинить текст господствующим стереотипам; основанием работы с текстом является «желание»; в свою очередь, текст сам является «машиной производства желаний»; в этом ключе интерес представляет различение Р. Бартом текстов-удовольствий и текстов-наслаждений, требующих и одновременно стимулирующих разные читательские стратегии, ориентированные на «потребление» (первый случай) и «производство» (второй случай) читаемых текстов (аналогично в американской традиции различаются «наивный» и «сознательный» читатели);
в-пятых, обоснование того, что как нет произведения в качестве сообщения автора, означивающего его замысел, так нет и самого автора как порождающего смыслы текста (тезис о «смерти автора»); соответственно, задание тексту некоего смыслового единства - удел читателя (тем самым основные фигуранты текстовых практик - анонимный скриптор («пишущий») и безличный некто («читающий»). В коммуникативной перспективе общество перестает быть всего лишь средой обмена, где самое главное - циркулировать и заставлять циркулировать, скорее, оно представляет собой записывающее устройство, для которого основное - «метить и быть помеченным». Тем самым социальная реальность в постмодернистской социологии осмысляется как квазизнаковая, как заговорившая реальность.
2. Текст как знак, имеющий собственное содержание
Три базовые составляющие текста, без которых он распадается в качестве целостного смыслового образования, могут быть не понятными. Каждый в отдельности. Но и в своей структурной организованности текст может быть интерпретируем по-разному только в том случае, если у него возможет не один смысл. За любым текстом, воплощающим волевой акт понимающего, стоят вопросы, ответом на которые и является сам текст. Вопросы в тексте могут конденсироваться вокруг его трех составляющих: предмета, понятия, словесного оформления. Отсюда и выводилась трехуровневая система способов понимания текста. Еще Ориген сформулировал и подробно обосновал теорию трех «смыслов». Суть его учения сводилась к утверждению, что - по аналогии с трехчастным составом человека, представляющего собою единство «тела», «души» и «духа»,- в Писании можно усмотреть «телесный», «душевный» и «духовный» смысл. А коль скоро процесс духовного совершенствования человека и человечества может мыслиться как постепенное преодоление материального начала и достижение «духовного» состояния, то, соответственно, и раскрытие подлинного смысла Писания должно подразумевать последовательный переход от «телесного» смысла к более возвышенному «душевному», а затем - к «духовному». При этом Ориген уточняет, что под «телом» Писания следует понимать его «букву», т.е. прямой и буквальный смысл сказанного в Библии, что «душевный» смысл - это нравственные наставления, содержащиеся в Писании, однако возвещаемые не в прямой и самоочевидной форме, а как бы обиняком, через подразумеваемое, и потому требующие отступления от плоского «буквального» понимания текста, и, наконец,- что «духовный» смысл Писания - это высший, мистический смысл христианского вероучения (Ориген, 1899). Впоследствии это разделение было перенесено и на другие, светские тексты. Три способа понимания - три семантические системы, которые должны быть скоординированы, соотнесены между собою, чтобы предстать смысловым целым - ликом текста.
В смысловом анализе текст, как единица коммуникации, противостоит не автору, не читателю, не предмету рассмотрения, но другим текстам. Как писал М. Бахтин: «Не может быть изолированного высказывания. Оно всегда предполагает предшествующие ему и следующие за ним высказывания. Ни одно высказывание не может быть ни первым, ни последним. Оно только звено в цепи и вне этой цепи не может быть изучено. Между высказываниями существуют отношения, которые не могут быть определены ни в механических, ни в лингвистических категориях. Они не имеют себе аналогий» (Бахтин, 1979: 340).
Итак, где должен находиться понимающий, чтобы «ухватить» смысл текста? Всё зависит от интереса или от установки понимающего. Если его занимает предмет, то понимающий находится в сфере изобразительных, описывающих данный предмет текстов - энциклопедических знаний об образе мира. Если «логика» - то в сфере сюжетов, как логических, так и повествовательных. Банк их данных постепенно расширяется. Если язык - то в сфере элокуции, в сфере фигуративных практик паралогики. Но только в случае, когда интерес сосредоточен на самом тексте: «Творца мы видим только в его творении, но никак не вне его» (Бахтин 1979: 363), понимающий должен находиться внутри текста. Только внутренняя позиция позволяет вступать в диалог с другими текстами, вести с ними беседу. Понимание здесь противостоит рефлексии.
Текст, как предмет исследования, может рассматриваться под тремя углами зрения. Как отражение объектных отношений в мире: и тогда к нему применим естественнонаучный, в том числе и лингвистический метод анализа. Как орудие или средство взаимодействия и воздействия на других - это деятельностный, инструментальный подход. И как субъект порождения новых смыслов - это диалогический или коммуникативный подход, который формировался внутри семиотической парадигмы познания. В последнем случае текст имеет свои мотивы, смыслы, отличные от таковых у автора и у читателя (Никитина, 2011). Здесь текст самоадресуется. Будучи включенным в коммуникативные взаимодействия в качестве предмета или инструмента, текст может быть подвергнут рефлексивным процедурам: комментариям, толкованиям, интерпретированиям, как и все другие компоненты коммуникативной ситуации. Но только из внутренней, самосознающей позиции текст может быть понят (Яковлев, 1991: 63-66). В этой внутренней позиции конфигурирование смысла может протекать в трех направлениях под влиянием трех молекулярных структур текста: языка, логики, предмета. Отсюда и появляется возможность трех способов понимания: буквального, понятийного и паралогического (языкового). Но в отличие от иерархии смысловых «сгущений» текста, как то полагала герменевтика, эти способы могут находиться друг с другом в диалогических отношениях. Только коммуникативная ситуация устанавливает иерархию между ними.
Этот текстовый смысл (как и нулевой знак в семиотике) должен быть выявлен, чтобы служить опорой для последующих интерпретаций. У текста есть свой голос, свои намерения, свой смысл, не зависимый ни от автора, ни от читателей - голос самоадресации. «Как доказать гипотезу о том, что у текста есть свои намерения (intentio operis)? Единственным способом - показать, что текст существует только как единое целое. Эта идея принадлежит Августину (De Doctrina Christiana): любое толкование определенной части текста может быть принято, если оно подтверждено и должно быть отклонено, если оно бросает вызов другой части того же текста. В этом смысле внутренние текстовые согласованности контролируют все иные интерпретации читателей» (Эко, 1990: 181). Вычленить эти согласованности - задача эксперта.