Институт языкознания Российской Академии наук
Текст как единица смыслогенеза
Е.С. Никитина
г. Москва
Аннотация
Смысл раскрывается лишь «письменному» человеку в качестве опоры в коммуникативном взаимодействии. При этом, текст как носитель смысла, может быть изучен с трех сторон: как инструмент, как предмет и как субъект коммуникативного взаимодействия. И только в качестве знака с собственным содержанием текст, вступая в диалог с иными текстами, обнаруживает свою целостность, свои собственные намерения.
Ключевые слова: текст, субъект, смысл, самоадресация, понимание, знак
E.S. Nikitina. Text as a unit in the sense generation
Institute of Linguistics, Russian Academy of Sciences, Moscow
The sense is revealed only a "written" person as a support in the communicative interaction. In this case, the text as a medium of sense can be studied from the three sides: as a tool, as an object of knowledge, and as the subject of communicative interaction. And just as a sign with his own content text, engaging in dialogue with other texts, finds its integrity, its own intentions.
Keywords: text, subject, sense, himself addressing, comprehension, a sign
«Мы стоим только на пороге науки, которой еще предстоит быть созданной - науки понимать». (Из идей, витающих в воздухе)
Смысловая сфера сознания - образование позднее и не единственное в качестве регулятивной системы в человеческой жизнедеятельности. Человек, находящийся в состоянии выбора, имеет не один способ организации своего поведения. Так, традиционная, устная культура, ориентированная на будущее, огромное значение придавала предсказаниям, гаданиям и пророчествам. Принесение жертвы, в качестве футурологического эксперимента, всегда было связано с обращением к божеству в осуществлении выбора. Однако само состояние выбора уже означало отказ от обычая, от утвержденной веками роли. Приметы же и предсказания, прогнозируя будущее, связывали функцию выбора с коллективным опытом, оставляя отдельной личности открытое и решительное действие.
«Коллективное понимание», когда имеется однозначно сформулированный алгоритм действия - привычная схема - не требует осмысления своего содержания. Человеку достаточно узнавать определенный социальный контекст, чтобы начать вести себя в нем соответствующим образом. Еще Ф. Энгельс отмечал, что возможны целые периоды познавательной деятельности, когда «большинство людей дифференцирует и интегрирует не потому, что они понимают, что они делают, а просто потому, что верят в это, так как до сих пор результат всегда получался правильный» (Энгельс, 1954: 89).
Смысловые же отношения возникают как отношения «целевые», в противоположность предметным отношениям. Здесь связь предмета действия - его цели и того, что побуждает деятельность - ее мотив, впервые открываются субъекту. Сначала она открывается ему в непосредственно чувственной своей форме - в форме деятельности человеческого трудового коллектива. По мере же усложнения жизнедеятельности общества эту связь необходимо восстанавливать через акты понимания. Однако самый важный, решающий шаг оказывается уже сделанным. Деятельность людей отделяется в их сознании от предметов. Она начинает сознаваться ими именно как их отношение. А предмет может выделяться среди прочих предметов действительности не только практически, как предмет потребности, но и «теоретически», как возможность потребности, т.е. может быть удержан в сознании, может стать «идеей». Понимание есть такая функция сознания, которая восполняет отдельное действие до целостного образования - деятельности. Это акт овладение духовными смыслами, теми началами в предметах и явлениях культуры, которые не даны нам в ощущениях.
Единственный способ овладения смыслами - их понимание. Здесь сразу возникает ворох вопросов: что такое целостное образование, существует ли единый образ целостности на разных уровнях отражения. Например, есть целостность образа (зрительного, слухового, обонятельного), целостность чувства, и целостность действия, понятия, идеи.
Во всех случаях понимание должно выстраиваться по подобию того рода взаимодействия, которое требует смысловая определенность заданной сферы. Например. Понимание устройства машины: собрал - разобрал, если лишние детали не остались, значит - понял, как она устроена. Целостность здесь задается самим объектом познания. В деятельности целостность уже имеет двойную детерминацию: по логике объекта и по логике субъекта взаимодействия. Требуется согласованность этих логик. В коммуникации, в диалоге, детерминация происходит по логике взаимодействия двух субъектов. Коммуникативное понимание - более сложный процесс, чем понимание чисто познавательное, так как требует от человека согласованности по трем составляющим взаимодействия: этоса, пафоса и логоса. Поясним это. Если человек в коммуникации относится к другому как к субъекту (S-S взаимоотношения), а не как к объекту (манипуляции, иерархические отношения), то он признает за другим право на собственную точку зрения. Он вступает с ним с диалогические отношения. И только последние предполагают соучастие в коммуникативном действии, учет точки зрения другого, а, следовательно - ее понимание.
Опора на понимание при принятии решений - результат длительного развития мышления. Подтверждение этому положению мы находим в теории мышления, разработанной Л. Веккером. В разделе, посвященном феномену понимания, Л. Веккер пишет, что понимание в его внутренней специфичности является характеристикой собственно мыслительной. Процесс восприятия и образ как его результат также сопровождается пониманием (или непониманием) и даже может существенно зависеть от понятности или непонятности воспринимаемого. Но в принципе, в оптимальных условиях, адекватный перцептивный образ с его основными характеристиками - пространственно-временной структурой, модальностью, интенсивностью, константностью, целостностью и даже собственно перцептивной обобщенностью может быть сформирован и без понимания. Понятной или непонятной может быть также своя собственная или чужая эмоция. Но непонятная эмоция не перестает быть эмоцией как «психической реальностью», так же как непонятный перцептивный образ не перестает быть образом во всей его основной психологической специфичности. «В отличие от этого непонятая мысль, если в ней действительно отсутствуют даже проблески понимания, перестает быть мыслью в ее специфическом качестве и может быть только механически воспроизведенной, что как раз и означает, что в этом случае от нее остается лишь пустотелая речевая оболочка. Жизненная практика, в частности, и в особенности практика клиническая и педагогическая, ясно свидетельствует о том, что такой «речевой труп» мысли является, к сожалению, еще достаточно распространенной реальностью. Это выражено, в частности, в такой тяжелой «педагогической болезни», как зубрежка» (Веккер, 1976: 79). Без понимания нет мысли в ее психологической специфичности.
Схематическое описание основных характеристик понимания, таких как: «синтетический инсайт», сочетание пространственно-структурных и символически-операционных компонентов мысли в феномене понимания, наличие операционных компонентов понимания, понимание как инвариант вариативных характеристик мысли, мера переноса, или транспонируемости, инвариантного отношения, выраженного данной мыслью, соотнесение их с эмпирическими характеристиками мыслительных процессов позволили Л.М. Веккеру выдвинуть следующую гипотезу: «Мышление как процесс представляет собой непрерывный обратимый перевод информации с языка симультанно-пространственных предметных гештальтов, представленных образами разных уровней обобщенности, на символически-операторный язык, представленный одномерными сукцессивными структурами речевых сигналов. Отдельная же мысль как структурная единица и результат мыслительного процесса в ее психологической специфичности представляет психически отраженное отношение как инвариант обратимого перевода с одного языка на другой» (Веккер, 1976: 136).
Непонятность в этом случае, в отличие от простой неизвестности искомого отношения, получает свое объяснение как выражение рассогласованности обоих языков мыслительного процесса. Либо искомое соотношение выделено на словесном языке, но не имеет предметного пространственно-структурного эквивалента (человек не может себе представить того, о чем говорит). Либо, наоборот, имеется образная предметно-структурированная схема возможного решения, не поддающаяся, однако, переводу в словесную формулировку, выделяющую соответствующее отношение, скрытое в этой предметной структуре, и воплощающую его в символически-операторном языке (человек не может сказать себе, в чем состоит искомое отношение, потенциально представленное в той предметной структуре, которую он, однако, себе представляет). В обоих случаях, осмысливание проблемности ситуации как понимание непонятности психологически определяется взаимной рассогласованностью обоих языков мышления в отображении искомого отношения. Собственно мыслительная операция отличается от других более общих форм межъязыкового перевода тем, что она осуществляет такой обратимый межъязыковой перевод, инвариантом которого является психически отображенное отношение между объектами мысли.
Понятность же есть субъективное выражение обратимости и вместе с тем инвариантности перевода. Это диалогическое сосуществование в тексте нескольких языков отображения означенной реальности - действительности человеческой деятельности.
Провоцирующим фактором формирования феномена понимания стало конструирование алфавита. Алфавит не только отделяет или абстрагирует друг от друга взгляд и звук, но и лишает звуковое проявление букв всякого смыслового содержания, так что «бессмысленные» буквы соотносятся с «бессмысленными» звуками. То, что языковой знак не мотивирован - произволен, по определению Ф. Соссюра, предполагает его осмысленность через включение в смысловую систему текста. Смысл раскрывается лишь «письменному» человеку в качестве «изнанки» произвольности знака. «Фонетический алфавит, отделяющий смысловое значение от звука и представляющий этот звук в виде визуального кода, и использовавшие его люди находились во власти трансформирующего их опыта. Ни пиктографическая, ни идеограмматическая, ни иероглифическая форма письма не обладали той властью, которая позволила фонетическому алфавиту лишить человека его родовой принадлежности. Никакой другой, кроме фонетического, вид письменности не выводил человека из окружавшего его мира тотальной взаимозависимости и взаимосвязи, коим являлось аудиторное сообщество. Из этого волшебно озвученного мира одновременно существующих отношений - словесно-акустического пространства - есть только один путь к свободе и независимости человека. И проложен он фонетическим алфавитом, который в то же время превращает индивидов в раздвоенных шизофреников. <…> Письменность дает людям возможность фокусировать внимание на небольшом расстоянии от образа, поэтому мы с одного взгляда способны воспринимать его в целом. Неграмотные люди не обладают этим благоприобретенным навыком, а потому не могут видеть предметы так, как видим их мы. Правильнее было бы утверждать, что они сканируют (пристально изучают) предметы и образы, точно также как мы делаем это с печатным текстом - сегмент за сегментом. Люди, не умеющие писать, лишены беспристрастной (отстраненной или абстрагированной) точки зрения на предмет, поскольку целиком и полностью погружаются в него. Глаза используются не в перспективе, но осязательно. Евклидово пространство, предполагающее отделение зрения от прикосновения и звука, им незнакомо (Маклюэн, 2005: 55, 82).
Понимание оформляется как метод сознательной сборки технически оторванных друг от друга способов восприятия действительности. Смысл возвращал отдельные структуры в лоно целостности. «Соединив бессмысленный символ с бессмысленным звуком, мы образовали значение и создали образ западного человека» (Маклюэн, 2005: 104). Понимание становится таким способом сознательного бытия субъекта, который, осуществляя деятельность, обязан понимать свои цели и задачи.
1. Текст - всего лишь один из действующих персонажей коммуникации
Он живет в коммуникативном пространстве. Без адресата, адресанта, коммуникативного канала, коммуникативной ситуации текст не может существовать, у него нет точек опоры. Текст не просто зависит от своего окружения в коммуникации, он оформляется под его влиянием. Так, фокусировка на адресате формирует текст как воздействующее, инструментальное образование. Фокусировка на предмете - как объектное, модельное образование. Фокусировка на адресанте характеризует текст в качестве субъекта. Но еще текст может быть фокусирован сам на себя - и тогда он выступает в качестве единицы коммуникации - молекулярной целостности. смысловой понимание текст коммуникация бытие
Со времен Аристотеля текст центрировался на слушателе: он был средством, инструментом воздействия и вся его организация подчинялась этой главной функции. В античной риторике в тексте были выделены три слоя. Слой предметный, слой логический и слой языковой. Каждый имел относительную самостоятельность, позволявшую ему быть предметом анализа в особом разделе риторического канона. Предметный слой анализировался в разделе инвенции, понятийный слой в разделе диспозиции и языковой слой в разделе элокуции. Все вместе они служили оформлению текста в функциональную смысловую структуру. Следует отметить, что в каждом разделе речь шла и о разных пространствах: предметном, понятийном, речевом. Каждый раздел характеризовался своими способами работы с материалом, своей логикой описания. Движение от предметного пространства в сторону коммуникативного сообщало тексту риторическую функцию. Иные направления движений порождали такие функции текста как конденсацию информации (память), трансформацию сообщения и выработку нового содержания, актуализацию определенных сторон личности адресата, культурного контекста (Лотман, 2002: 154-161). Понимание выполняло функцию удержания целостности семиотических взаимоотношений внутри текстового пространства, иначе, смысловой наполненности текста. Изменения, в любых направлениях, вели к разрушению целостности коммуникативных взаимодействий. Поэтому, как считал Фома Аквинский, ни Сократ, ни Христос не оставили своего учения в письменной форме, поскольку то взаимодействие умов, которое происходит в процессе обучения, недостижимо на письме. Письмо лишает слова их магической силы. «Когда слова написаны, они, разумеется, становятся частью визуального мира. Подобно большинству других элементов этого мира, слова приобретают характер статических сущностей и, как таковые, утрачивают динамизм, свойственный звуковому миру вообще и произнесенному слову в частности. Они перестают быть личностным элементом в том смысле, что услышанное слово, как правило, обращено к кому-то конкретному, а видимое не является таковым и может быть прочитано или нет в зависимости от прихоти человека. Они утрачивают эмоциональные обертоны и ударения… <…> Таким образом, можно утверждать, что, становясь видимым, слова вступают в мир, относительно безразличный для смотрящего, - мир, лишенный магической «власти слова» (Маклюэн, 2005: 51).