Итак, подытоживая вышесказанное, отметим, что данные многочисленных соцопросов, а также эмпирические наблюдения авторов позволяют говорить о поверхностном религиозном сознании большинства так называемых верующих (если таковое вообще имеет место), которое не затрагивает стержневые основы мировоззрения конкретной личности.
При оценке сложившейся религиозной обстановки напрашивается условная историческая параллель: если до реформации в Великом княжестве Литовском (далее - ВКЛ) политические элиты княжества и различные слои шляхетского сословия в большинстве своем придерживались православного вероисповедания, то уже со второй половины XVI в. мы наблюдаем массовый переход православных в различные реформационные течения, главным образом в кальвинизм. Тем не менее с началом контрреформации наблюдается отход новоявленных верующих от нетрадиционных для рассматриваемого периода конфессий протестантского толка. Однако бывшие православные фамилии ВКЛ в большинстве своем возвращаются не к вере своих предков, а переходят в католицизм. Обращаясь к современности, отметим, что во время развала в ту пору уже условно атеистического СССР потенциальные верующие также в определенной степени стояли на перепутье, перед историческим выбором: вернуться в лоно веры своих предков (для большинства населения это, конечно же, православие) либо стать адептом активно спонсируемых из-за рубежа разнообразных религиозных движений и сект, главным образом неопротестантского толка. Но дальнейшее развитие изучаемых событий позволяет говорить о том, что православные иерархи отчасти учли полученный исторический опыт. При этом тесная связь московского патриархата с вновь образованными политическими элитами, его известная демократичность, сочетаемая с жесткой позицией, направленной на недопущение активной миссионерской деятельности в своих исторических вотчинах представителей иных конфессий, главным образом католицизма, способствовала активному возрождению приходов РПЦ, заметному увеличению паствы.
Но, как представляется, и сама паства далеко не однородна в своем отношении к религии. Она объединяет как истинно верующих людей, так и тех, кто таковыми не является, но придерживается православия как надежного средства идентификации с определенной социальной группой, которая оказывает прямое или косвенное влияние на социализацию отдельной личности, а также вселяет чувство общности, «коллективизма», свойственного восточнославянской ментальности. Отчасти это не только практично, но и модно! Появление последней категории людей есть своеобразный феномен XXI в., известное наследие атеистического прошлого. Это своеобразие проявляется в том, что, не являясь верующей в классическом понимании этого слова, рассматриваемая категория людей тем не менее придерживается многих вероучительных установок и моральных предписаний данной религиозной системы Подобный конфессиональный выбор может быть основан как на рациональных, так и на иррациональных посылах, при этом немалое влияние на этот процесс оказывают культурно-исторические традиции конкретного общества., а также участвует в отправлении наиболее значимых культовых церемоний, которые в своей основе не затрагивают привычное для них течение жизни.
Подобная раздвоенность сознания посткоммунистического человека таит в себе определенные опасности. Так, в известной степени гремучая смесь атеизма и веры сама по себе бросает определенный вызов человеческой нравственности, а при умелом манипулировании ею разнообразными религиозными и псевдорели-гиозными сектами и движениями, а также деструктивными политическими акторами она превращается в немалую общественную угрозу. К примеру, убийства в конце 2009 г. двух православных священников в Московском регионе, поджог в 2007 г. церкви в Мозыре, а накануне Рождества 2010 г. в Рогачевском районе - это не просто бесчеловечные преступления деградирующих личностей, сатанистов и подобных им экземпляров, но и своего рода моральный вызов ценностям и идеалам конкретного общества, проявление его неполного нравственного здоровья. К тому же следует отметить, что наблюдаемое в наши дни заметное увеличение числа верующих есть результат не только кризиса мировоззрения постсоветского человека, переориентации его жизненных ценностей и установок, итог определенных моральных изысканий, но и, к сожалению, плод конъюнктурных соображений, дань моде, если угодно (на что мы уже обращали свое внимание). Так, наблюдая за прямыми трансляциями церковных служб из крупнейших кафедральных соборов и узнавая среди мирян бывших высокопоставленных чиновников исчезнувшего советского государства, в особенности экс-служащих силовых структур, помимо воли задумываешься об искренности их веры. Кроме этого, насаждение западных идеалов с их непременной ориентацией на культ достатка, богатства и его активную пропаганду привело к тому, что нательный крестик - предмет христианского культа, символ памяти христианина о страданиях Христа - в большинстве случаев из культового предмета превратился в шикарное украшение, не более того.
Во многом претерпело серьезные изменения и само отношение большинства так называемых «верующих» к религии, которое во многом стало подчеркнуто прагматическим. Прискорбно говорить о том, что очень многие люди идут в храм лишь тогда, когда им что-то нужно, и этому есть масса примеров… Даже само возвращение бывших атеистов в лоно веры их предков в условиях разрухи, доминирующей в период конца 80-х - начала 90-х гг., при явном преобладании компенсаторной функции религии во многом можно объяснить именно прагматическими настроениями, даже пусть и не до конца осознанными.
Итак, насытившись всевозможными социальными экспериментами, коими особенно был богат XX в., большая часть человечества все же возвращается назад, к своим культурным и религиозным истокам. Таким образом, касаемо российского общества отметим, что здесь необходимо избежать таких присущих российскому самосознанию крайностей, как насаждение при помощи административного и прочего ресурса того или иного религиозного культа, чрезмерное увлечение языческими культами, тотальная демонизация славных страниц своей недавней истории и т. д. Кроме этого, как представляется, наличие большого числа «верующих согласно моде» гораздо опаснее наличия специализированных структур и обществ, специально созданных для претворения в жизнь идеологии воинствующего атеизма, в том числе и с помощью насилия, поэтому всевозможным религиозным институтам и другим заинтересованным сторонам необходимо всячески способствовать пресечению соответствующей практики.
* * *
В середине 1990-х гг. З. Бжезинский, отвечая на вопрос о том, какие убеждения в России могут прийти на смену коммунистическим, заявил: «Опасность заключается в том, что это может оказаться некой формой традиционного православия, замешанной на шовинизме и выражающейся в имперских рефлексах». Таким образом, следуя логике известного американского политолога, главным врагом Америки становилась Русская православная церковь. Однако Россию в геополитических раскладах того времени никто всерьез не принимал, вот почему этому заявлению не уделили должного внимания. Но, несмотря на это, после 1991 г. мы стали свидетелями небывалого всплеска миссионерской деятельности нетрадиционных для европейской части бывшего СССР верований и культов, активно спонсируемых из-за рубежа, главным образом из США. Несомненно, что кроме желания расширить число адептов определенной религиозной организации, постепенно привить иные ценности и идеалы, освещаемые данной религиозной системой Так, растущие как грибы после дождя под аккомпанемент щедрых финансовых потоков со стороны разнообразных американских неправительственных организаций религиозные организации неопротестантского толка выступают рьяными сторонниками ныне бурно развивающихся процессов глобализации., тем самым «вживив» трещину недоверия в фундамент формируемой постбиполярной государственности на территории бывшего Советского государства, подрывая таким образом основы государственного суверенитета, преследовались и другие цели, наиболее важная из которых - подрыв влияния традиционных для данного региона конфессий, тесно связанных с героической историей своего народа.
Ко всему прочему при анализе подобных утверждений З. Бжезинского и прочих американских исследователей и политиков нам не следует забывать и о нескончаемой американской мессианской риторике, которую с момента образования США как независимого государства взяли на вооружение периодически меняющиеся хозяева Белого дома. Однако первоначально подобные заявления не могли рассматриваться крупнейшими мировыми игроками всерьез, и лишь по окончании второй мировой войны и после произошедшего за этим оформления США в качестве одной из двух сверхдержав, своеобразного полюса силы, мессианская риторика этого государства получила дополнительную и весьма весомую аргументацию. И тем не менее мощнейший идеологический импульс мессианские устремления США получают только с победой в холодной войне, в так называемый «конец истории» как таковой, то есть в момент завершения идеологической эволюции человечества и универсализации западной либеральной демократии как окончательной формы правления. Правда, следует признать, что с уходом «говорящей с Богом» администрации Дж. Буша-младшего пыл официального мессианизма в риторике Белого дома несколько поубавился, чему способствует не только и не столько приход к власти нового президента США - Б. Обамы, но и те фундаментальные проблемы, с которыми столкнулось это государство.
При этом, как ни парадоксально это звучит, именно широкая экспансия протестантских миссионеров и всевозможных религиозных и неправительственных фондов (главным образом англосаксонского происхождения), равно как и обширно муссируемая тема исламской угрозы, на фоне заметного падения уровня жизни, кризиса прежних социальных идеалов во многом спровоцировала тенденцию к реправославизации. В данном процессе православие негласно начинает рассматриваться доминирующей частью населения в качестве определенного духовного ответа вызовам и угрозам посткоммунистическому русскоязычному сообществу, некой альтернативной силой Так, например, социологи К. Каарилайнен и Д. Фурман в своей работе «Религиозность в России в 90-е гг.», опубликованной в 2002 г., показывают, что в российском обществе сложился настоящий «проправославный консенсус»: в 1999 г. 94 % всех респондентов заявили, что они «хорошо» или «очень хорошо» относятся к православию. Причем и это исследование подтверждает, что конфессиональная идентичность часто смешивается с национальной и культурной: в 1999 г. назвали себя православными 82 % всех русских респондентов. Это 98 % верующих, 90 % колеблющихся, 50 % неверующих, 42 % атеистов. То есть православных оказывается больше, чем верующих: «…в полном противоречии с “нормальной” логикой и прямым значением терминов в современной России понятие “православный” не является частью более широкого понятия “верующий”, а, скорее, наоборот - понятие “верующий” является частью понятия “православный”» (Фурман, Каарилайнен 2006). Подобную тенденцию отмечает и Л. Гуляко, уполномоченный по делам религий и национальностей в Республике Беларусь. Он также отмечает, что более 90 % населения Беларуси (независимо от вероисповедания) положительно относится к православной церкви (Гуляко 2007). навязываемым из-за рубежа ценностям и идеалам. Подобные настроения крепнут по мере осознания думающей общественностью утопичности, а часто и откровенного вреда от слепого следования программам и сценариям, насаждаемым при активной поддержке из-за океана западноориентированными политиками. Тем более что сходные прецеденты в мировой практике уже есть. Так, например, исламский радикализм с полным на то основанием мы можем рассматривать в качестве идеологии и социально-политической практики, альтернативной современным процессам глобализации (см. подробнее: Пузырёв 2007б; 2007а).
Однако с православием все намного сложнее. В нем нет догматизированного положения, признающего неизбежный раскол общины верующих на секты Этот раскол предсказан в известном хадисе пророка о 73 сектах, гласящем в наиболее простом варианте: «Раскололись иудеи на 71 секту. И раскололись назреяне на 72 секты.
И расколется моя умма на 73 секты». При этом кто бы ни провозглашал себя «спасшейся сектой», - окончательный приговор, то есть квалификация ее в качестве спасшейся, шедшей правильным, истинным путем, принадлежит Богу, а не людям. И до Божественного приговора люди просто не в состоянии определить, какая из сект является спасшейся. Таким образом, взгляды многочисленных исламских сект могут принципиально различаться, но при этом каждая из них в принципе может оказаться той единственной, спасшейся., как одного из важнейших положений Сунны, что является идеологической основой для существования многочисленных течений в исламе. Напротив, ересь (инакомыслие) в православии порицаема, даже если такое инакомыслие преследует благие цели. К тому же православие не является такой политически активной религией, как ислам. Так, РПЦ, как и христианство в целом, следуя заветам Иисуса, признает «кесарево за кесарем» Именно российское православие, веками придерживающееся доктрины цезарепапизма, в большей степени, чем иные крупные христианские конфессии, до последнего времени было отдалено от активного участия в политической жизни. Правда, с распадом СССР в условиях тотального политико-экономического и мировоззренческого кризиса начинается едва заметный, но уверенный рост политического влияния РПЦ в целом. Однако рассматриваемые процессы все равно не идут ни в какое сравнение с размерами и степенью политического влияния современного ислама как в рамках национальных государств, так и на международной арене в целом..
В исламе же наоборот - общество и государство созданы самим пророком по указаниям Бога, поэтому их спокойствие, единство и сила имеют непосредственную религиозную ценность, что во многом и объясняет социально-политическую активность ислама. Таким образом, вероучительная традиционность и известная ортодоксальность православной церкви часто приводят к тому, что гипотетически возможные и практически реальные политические инициативы и проекты, как правило, аполитичных низовых структур РПЦ, выходящие за рамки ее социальной доктрины, могут быть объявлены еретическими. Поэтому подобные политические проекты могут исходить лишь от высшего руководства РПЦ, которое пока демонстрирует заметную осторожность в отношении рассматриваемой проблемы. Однако отметим, что РПЦ признает неизбежность и даже естественность происходящих в мире процессов глобализации, но при этом вполне справедливо привлекает внимание и к их противоречивости. Так, в статьях и выступлениях ведущих церковных деятелей, как и в официальных документах РПЦ, констатируется, что многие положительные плоды этих процессов доступны пока лишь меньшей части человечества.
Итак, несмотря на осознанное желание РПЦ выступить в качестве духовной альтернативы православного мира процессам глобализации, ею все же не сформирована четкая идеологическая основа подобного процесса. Затрудняет реализацию данного проекта и тот факт, что Россия как государство пока не осознала себя в качестве лидера и покровителя православного мира.
Конфессиональное положение в Республике Беларусь За последние два десятилетия религиозное самосознание народа значительно возросло, а конфессиональный фактор стал играть заметную роль в общественно-политической жизни белорусского общества (Гуляко 2009: 14). Распад СССР и образование независимой Республики Беларусь способствовали росту числа последователей всех ведущих конфессий Республики Беларусь К примеру, если в 1980-х гг. уровень религиозности в Белоруссии составлял примерно 20 %, то в начале 90-х гг. он возрастает до уровня 40-45 %, а к концу 90-х гг. достигает диапазона 40-60 % (о своей религиозности в 1997 г. открыто заявили 37,5 % белорусских граждан) (Землякоў, Марозаў 2003: 8). Приведенные статистические данные позволяют говорить о «религиозном ренессансе», произошедшем на рубеже 80-90-х гг. XX в. на территории Беларуси.. К таким конфессиям относят: Православную и Католическую церкви Беларуси; Евангелическо-лютеранскую церковь, иудаизм и ислам.