46
История и современность 2/2010
История и современность, № 2, сентябрь 2010 45-62
Свобода от веры - насущная необходимость или мифическая панацея?
Д. А. Пузырёв
Е. А. Пузырёва
Формируясь на обломках древнегреческой и древнеримской культур, в непростых исторических условиях европейская цивилизация достаточно длительное время развивалась в теснейшей связи с христианской религией. Это обстоятельство обусловило тот факт, что многие новации, затрагивающие жизнь средневекового европейца, либо предавались анафеме и гибли на кострах инквизиции, либо, получив благословение церкви, становились повседневной реальностью. Немаловажно и то, что христианство, будучи религией книги, само в известной степени способствовало развитию образования, что также стало одним из стимулов развития европейской цивилизации. К тому же именно протестантской этике, возникшей в лоне реформированного христианства, Европа (добавленные в этот список США, а также с некоторыми оговорками и Канада будут вполне вписаны в логику излагаемых событий) во многом обязана нынешним экономическим могуществом и доминированием в современном мире, в связи с чем европейскую цивилизацию до некоторой степени можно назвать христианской.
Однако с течением времени в условиях жесткой опеки католическим духовенством всех сторон жизни европейцев и в обстоятельствах жесткого диктата папской власти, основанного на иррациональных предпосылках, некоторые недовольные, часто чем-то «обиженные» (в исторической литературе можно встретить другой термин - «прогрессивные») европейские мыслители начинают обосновывать необходимость полного освобождения разума от опеки веры.
Но только эпоха Просвещения ознаменовала собой первые последовательные и, что более важно, теоретически осмысленные попытки ученого сообщества Европы противопоставить разум вере. Важно отметить, что сначала подобные старания носили в основном спорадический характер и являлись скорее некими сомнениями относительно истинности существующей реальности, чем системными требованиями по изменению сложившегося способа организации взаимоотношений «церковь - государство - индивид».
И только по мере развития научных знаний, известной демократизации общественных отношений призыв к отделению разума от веры все больше превращался в реализуемый на практике лозунг.
Данное обстоятельство было отнюдь не случайным. Так, по мнению деятелей эпохи Просвещения, атеистически настроенных мыслителей и философов XIX в., именно примат разума над верой, стимулируемый поступательным развитием науки и техники, станет необходимым условием небывалого прогресса человеческой цивилизации. Обозначенные настроения элиты при значительной поддержке среды простых обывателей привели к тому, что уже в XX столетии противопоставление веры как особого феномена религиозного сознания индивида и разума достигает своего апогея.
А разум начинает выступать не только в качестве гаранта общечеловеческого прогресса, но и в роли ключевого регулятора общественных отношений, замещая собой многовековые морально-нравственные предписания, лежащие в основе традиционных религиозных верований. В связи с чем значительной части человечества начинает казаться, что в сложившейся ситуации земной рай должен стать неминуемой реальностью...
Однако мы стали свидетелями обратного: вместо пострелигиозного рая на земле мы получили две опустошительные по своим масштабам мировые войны, бесконечные гражданские войны и локальные конфликты, проходившие на фоне холодной войны, в любой момент грозившей перерасти в третью мировую (первую ядерную). Картину «светлого» будущего XX столетия дополнили разработанное и опробованное на живых людях химическое и биологическое оружие, этнические чистки и другие антигуманные элементы. А XXI в., кроме всего прочего, поставил перед цивилизованным человечеством новую глобальную проблему - международный терроризм Интересно, что многие исследователи указывают на непосредственную связь международного терроризма с радикальным исламом, поэтому вовсе не случайно, что в повседневную практику прочно вошел термин «исламский (или “исламистский”) терроризм», который правомерен в том смысле, что политический проект, выдвинутый террористами, использует существенные элементы исламской веры, догматики, а также выдвигает конкретный план создания «Вселенского Халифата», построенного на принципах, заложенных пророком Мухаммедом. Данное обстоятельство во многом есть следствие глобализации: многие жители исламского мира, став главной «жертвой» процессов глобализации, на основе идеологии ислама создают свою альтернативную модель развития, которая отличается крайним радикализмом. В этой модели терроризму отводится роль средства, с помощью которого будет возможна ее реализация на практике. Однако необходимо обратить особое внимание на то, что использование термина «исламский (или “исламистский”) терроризм» ни в коем случае не ведет к постановке знака равенства в системе «ислам - террор», этим лишь указывается на конкретную группу - носительницу данной идеологии. Отсюда следует, что хорошо известный и широко употребляемый в современной науке термин «международный терроризм» является «исламским» (или «исламистским») лишь в той степени, в которой его вдохновители и идеологи используют значимые элементы соответствующей религиозной идеологии, что на данном этапе и выступает в качестве ключевой характеристики изучаемого феномена.. Кроме этого, в копилку проблем человечества, инициированных заметным падением нравственных ориентиров и идеалов, носителями и трансляторами которых во многом были именно религиозные институты, в прошлом веке были добавлены проблемы СПИДа, наркомании, проституции и другие.
Такое плачевное положение вещей привело к тому, что подобное мракобесие длилось недолго и уже во второй трети XX в. наступило некоторое просветление. Разум в условиях широкой бездуховности, прогрессирующего упадка нравственности больше не кажется панацеей. Философы, ученые и просто думающая и ответственная часть человечества постепенно начинают осознавать ограниченность возможностей разума и ошибочность упования на чистую науку, на технологический прогресс, не подкрепленный духовностью. Сходные настроения стали следствием известного морального развращения значительной части человечества, особенно его золотомиллиардного сегмента, которое, однако, происходило на фоне непрекращающегося научно-технического прогресса, каковой сам по себе так и не смог предложить новые, приемлемые для большинства населения планеты Некоторые скептики могут возразить, что, мол, априори в силу известного культурно-цивилизационного разнообразия человечества не существует и не может существовать единых для всех разумных жителей земли норм и правил поведения. Однако мы обратим особое внимание на тот факт, что базовые морально-нравственные категории все-таки являются одинаково ценностными и практически значимыми для большинства представителей рода человеческого вне зависимости от их религиозной и культурно-цивилизационной принадлежности. Речь здесь прежде всего идет о таких нравственных призывах, как «не убий», «не укради», «не прелюбодействуй» и т. п. Кроме этого, большинство мировых конфессий и национальных религиозных систем в той или иной степени признают ценность человеческой жизни, неприкосновенность имущества, определенную свободу интеллектуальной деятельности и другие ценности., а что важнее, освященные давней традицией формы и способы человеческого общежития. В таких обстоятельствах религиозный ренессанс конца XX в. становится вполне закономерным итогом.
* * *
Но ради справедливости стоит отметить, что еще дальше в своих атеистических изысканиях пошли идеологи первого в мире государства рабочих и крестьян, которые попытались не просто разграничить области разума и веры - требование, в благоразумном пределе сегодня понимаемое всяким образованным человеком, - а противопоставить веру в божественное (сверхъестественное) человеческой сущности вообще. Но в пику всем логическим конструкциям идеологов научного коммунизма созданное ими государство воинствующего атеизма ждал отнюдь не расцвет… А открытый геноцид своего народа, начатый после победы в гражданской войне, не прекращался вплоть до самой гибели этой страны, с течением времени лишь принимая все новые и новые формы, имеющие более скрытый, закамуфлированный характер.
Дабы не быть голословными, обратимся к историческим фактам. Так, если в феврале 1917 г. одна из наиболее спорных составных частей уваровской триады - самодержавие, на котором, по словам известного министра просвещения XIX в., зиждилось государство Российское, - канула в лету, то на православие и русскую народность на тот момент никто не рискнул покуситься. Однако большевики понимали, что с неимоверным трудом одержанная в гражданской войне победа и связанная с этим надежда на скорую победу мировой пролетарской революции не может гарантировать невозможность восстановления российского государства в нежелательной для них форме, пока существуют такие мощные идеологические ориентиры, как великорусская идея и православие. Все это стимулировало наблюдаемый и усиливаемый с течением времени нажим на православие как на цементирующую идеологию единого российского государства, чуждого абстрактно понимаемому духу пролетарского единства, а также ускоренное проведение уникального социокультурного эксперимента, направленного на создание нового типа человека, чуждого культурной, национальной, а главное - конфессиональной идентификации (общности). Вполне возможно, это и стало одним из важнейших, но скрытых (неявных) мотивов культурной революции 20-х гг.
Инициированная в конце 20-х гг. XX в. в соответствии с теорией социалистического преобразования народного хозяйства индустриализация требовала огромных финансовых вложений, которых не могло быть у разоренной первой мировой и гражданской войнами страны. Начатый же в 1921 г. НЭП существенно улучшил внутреннее положение страны, но идеологические и бюрократические препоны свели к минимуму его благие начинания. В таких условиях финансирование ускоренной индустриализации должно было осуществляться путем продолжения разорения села, а дополнительные, но крайне значительные средства приносило дальнейшее разграбление храмов и монастырей (начатое еще в конце гражданской войны), вывоз и продажа общенациональных святынь за рубеж.
Однако самым сильным испытанием для православной церкви Всея Руси стали репрессии конца 30-х гг. Казалось, они должны были подвести жирную черту под многовековым и взаимовыгодным (если в данных исторических обстоятельствах вообще подходит выбранное слово) сожительством народа российского и христианства восточного образца. Но выдержав и это нелегкое испытание, правда, с немалыми утратами, православная церковь вместе со своим многострадальным народом встала на защиту Родины в начавшейся Великой Отечественной войне, по окончании которой едва заметное в годы бушующей войны потепление в отношениях большевистского государства к церкви сошло на нет. Это было вызвано тем, что такое идеократическое государство, как СССР, не могло позволить, под угрозой своей неминуемой гибели, существование на собственной территории иной, а отчасти и альтернативной, идеологии. Поэтому как только угроза опасности для большевистского режима в лице А. Гитлера миновала, политика в отношении православия вновь ужесточилась. Правда, справедливости ради признаем тот факт, что репрессий в прежних, сталинских, масштабах уже не наблюдалось, на вооружение были взяты другие методы и средства проведения в жизнь государственной политики. Да и страна, победившая фашизм, была уже совсем другой…
Так, уже в брежневскую эпоху взятая за основу большевистского государства коммунистическая идея начала лишаться романтического ореола первых лет революции, все чаще и чаще показывая свою иллюзорность и несостоятельность. Однако только в период горбачевской перестройки едва заметные во времена Л. Брежнева ростки критического осмысления действительности дали настоящие всходы. свобода разум вера
Начавшийся в середине 1980-х гг. кризис, охвативший все стороны государственной жизни, поколебал завоеванные в жесточайшей борьбе позиции большевистской идеологии, которая оказалась совершенно не способной дать актуальные ответы на появившиеся перед тогдашним обществом вызовы и угрозы. В таких непростых условиях жаждущее мало-мальского утешения большинство населения терпящего агонию советского государства обращается к традиционным религиозным верованиям, среди которых важное место, безусловно, занимает православие, в результате чего на рубеже 80-90-х гг. XX в. постсоветское пространство переживает бурный период религиозного ренессанса.
Таким образом, сложилась довольно парадоксальная ситуация: бегство к свободе от веры и связанные с этим надежды на счастливое будущее первого в мире государства воинствующего атеизма привели к совсем противоположному результату. И если в начале своего формирования советское государство активнейшим образом способствовало закрытию православных приходов (та же участь ждала и другие конфессии бывшей Российской империи), то в середине 80-х гг. это государство уже не могло, да и не имело морального права, препятствовать их возрождению.
* * *
В свете изучаемой нами проблемы определенный интерес вызывает тот факт, что, несмотря на численное увеличение количества приходов традиционных и нетрадиционных для европейской части бывшего СССР конфессий, отчасти ставшее закономерным следствием произошедшего религиозного ренессанса, посткоммунистическое общество вновь образованных независимых государств все же не имеет настоящей традиционности. А в менталитете современных граждан России, Беларуси и Украины атеизм тесно переплетен с религиозностью. К примеру, согласно данным социологических опросов 2005-2006 гг., 56 % населения Беларуси - верующие. При этом количество неверующего населения постепенно уменьшается. Так, за 2005-2007 гг. их количество сократилось с 13 % до 12 % (Гуляко 2007). Но при этом, по данным социологов НАН Беларуси, 25,3 % опрошенных никогда не посещают религиозные службы, а 53 % ходят на богослужение 1-2 раза в год. Еще 5,9 % - лишь раз в месяц (Землякоў, Марозаў 2003: 7). Таким образом, более половины респондентов никогда или почти никогда (за исключением венчаний, похорон и крещения) не бывают на религиозных церемониях (Там же). Однако именно постоянное посещение культового заведения и отправление там религиозных культов и предписаний является обязанностью адептов большинства ведущих религиозных систем.