«Право сильного» получает абсолютное значение в той форме, в которой некогда галльский вождь Бренн впервые дал его классическую формулировку: «Наше право мы носим на конце нашего меча». Оно интериоризируется Европой в своих наиболее простых, брутальных формах. Как следствие, его неизбежным эпилогом звучит сакраментальное «Горе побежденным!» Раннее Средневековье -- «темные века». Этот образ дает глубокую и точную характеристику: свет античной цивилизации погас, и Европа погрузилась во тьму, ставшую закономерным финалом того количественного и качественного упадка и регресса, которые наметились в поздней Античности. В ходе варварских нашествий эпохи Великого переселения быстро сокращается численность населения: люди погибают в военных столкновениях, становятся жертвами грабежей и бесчинств. Наступает период социальной анархии и дезинтеграции: распадаются социальные структуры, разрушаются города, храмы и памятники, опустошаются сады и поля, угоняется скот.
В мире, свободном от социальных, моральных, религиозных, правовых норм и запретов, открывается дорога самым диким, разнузданным инстинктам, безудержному насилию и деспотизму, рождается особый, крайне опасный вариант тотальной свободы. Лишенная своего социального и культурного основания, всех норм, условностей, регламентаций, она превращается в черную дыру, в которую моментально проваливается все созданное, наработанное, усвоенное за тысячелетия человеческой истории. «Война всех против всех», стихия уничтожения поглощает культурные универсалии, находя главных адептов среди сильных мира сего.
Аксиология насилия вырастает из мортальных доминант, сопрягая прекрасное и героическое с пафосом уничтожения. Как доказательство -- поучения матери своему сыну, варварскому королю, донесенные до нас хронистом VII в. Фредегаром: «Если хочешь стать на путь подвига и прославить свое имя, разрушай все, что другие построили, и уничтожай всех, кого победишь... нет подвига белее прекрасного для обретения славного имени» (цит. по: Ле Гофф, 1992: 22). Именно через искус свободы как разрушения проходят народы и цивилизации на крутых виражах своего исторического развития, во времена революций, смут, восстаний, других масштабных социальных катаклизмов. В опасные периоды перехода именно этот пласт дикости и регресса вдруг вырывается наружу из глубин «коллективного бессознательного» (К.Г. Юнг).
Свобода как прерогатива церкви: средневековье
Пройдя этот этап, средневековый мир коренным образом трансформируется: европейская цивилизация теперь -- это замкнутые мирки людей, существующие среди девственной природы, -- «люди, живущие на лесных прогалинах» (М. Блок). Большинство населения балансирует на грани выживания, жизнь страшно хрупка. «Война, голод, болезни и звери как четыре меча неистовствуют во всем мире.» -- писал современник. Равенство шансов жизни и смерти по-новому определяет пространство свободы: главной становится витальная перспектива, противостоящая смерти. В повседневной борьбе за выживание социальный и природный векторы свободы тесно переплетались: социальная дискриминация бедствий была естественной для средневекового мира.
Поляризация свободы и социальной зависимости в Средневековье не столь велика, как в Античности, тем не менее она носит четко выраженный сословный характер. Та или иная степень несвободы характерна для всех категорий крестьян -- личная, поземельная, судебная зависимость определяет их правовое и хозяйственное положение. Унизительные повинности, подчеркивающие статус крестьянина, в том числе мен- морт, формарьяж, имели смысл не только экономических, но и моральных санкций. Сословно детерминированная этика давала идейное обоснование психологии насилия, возводя вседозволенность и самодурство сеньора в ранг закона, рассматривая работающего на земле человека как неполноценного, некое подобие скота, морально и физически уродливого.
Иной комплекс социальных свобод, монополизируемый «верхами», демонстрирует европейское рыцарство. Оно консолидируется системой личных связей, лучеобразным строением феодального общества (Карсавин, 1995): иерархическая зависимость одних феодалов от других, вассалов от сеньора не лишала вассала личной свободы и достоинства. «Оазисом» свободы можно также назвать другой феномен средневекового мира -- город, создавший особое сословие горожан: «городской воздух делает свободным». Городская община, коммуна создала систему правовой унификации -- этот принцип бросает вызов всей иерархии феодального мира. «Коммуна -- это отвратительное слово» -- так выразил неприязнь к ней в своей знаменитой фразе церковный хронист Гвиберт Ножанский.
Важнейшим фактором онтологизации свободы являлось наличие христианства. Церковь учила, просвещала и наставляла, она же обладала и юридической властью -- священники наделялись функцией «цензоров повседневной жизни верующих»: они должны были руководить, запрещать, судить, наказывать, прощать (Поньон, 1999: 144-145). Все люди грешны, ни добрые дела, ни достойное поведение не могут принести успокоительной уверенности -- так многие века церковь воспитывает верующих в страхе Божием, утверждая в них мысль о собственной греховности. «Средневековье было по преимуществу временем великих страхов и великих покаяний -- коллективных, публичных и физических», -- отмечает Ж. Ле Гофф (Ле Гофф, 1992: 226). Над людьми довлела боязнь греха, смерти, посмертного суда, вечного проклятия.
Противоядием от страхов являлся праздник, карнавал, народная смеховая культура. Ее значение в Средние века и в эпоху Возрождения, отмечал М. Бахтин, были огромными. «Праздничность здесь становилась формой второй жизни народа, вступавшего временно в утопическое царство всеобщности, свободы, равенства и изобилия» (Бахтин, 1990: 140). Свобода, даруемая смехом, противостояла угнетению, запретам, насилию, ограничениям. Она была, конечно, относительной: ограниченная временнь'ми рамками праздника, она представляла для народа, по определению М. Бахтина, «праздничную роскошь». «Смеющееся народное средневековье» в форме площадных праздников и смеховых обрядов, карнавализованных мираклей и моралите, фольклора и пародийной литературы передает эстафету Ренессансу, но затем постепенно затухает.
Эпоха Возрождения коренным образом изменила культурные ландшафты окружающего мира, существенным образом преобразовав средневековую свободу. Возникает новая мировоззренческая парадигма, светское видение мира, ренессансная культура -- гуманизм, в центре которого находится культ человека, признание его достоинства, ренессансный индивидуализм. В контексте новых взглядов «реабилитируется» повседневная человеческая жизнь, расширяя тем самым пространство свободы: презрению к миру и средневековой аскезе Ренессанс противопоставляет античный эпикуреизм, этику наслаждения, преклонение перед красотой человеческого тела. Свобода не только в повседневном, но и в духовном, интеллектуальном, научном плане ставится в повестку дня. Но каждый шаг, раздвигавший ее границы, требовал неимоверных усилий, подвижничества, как свидетельствуют об этом имена Джордано Бруно, Галилео Галилея, Мигеля Сервета.
Свобода, связанная с искусством, наукой, интеллектуальным творчеством, была еще робка и несамостоятельна, нуждалась в покровительстве сильных мира сего, потому была сосредоточена в университетах, при дворах европейских монархов. Гуманистическая направленность, ориентированная на античные образцы, утвердилась в Италии. Именно в данном контексте зарождаются европейские этикетные нормы, игравшие в дальнейшем исключительно важную роль в дворянском, позднее в светском обиходе. Этикет жестко ограничивает поведенческий волюнтаризм -- свобода индивидуальных проявлений приносится в жертву сословно-иерархическим требованиям: кастовость этикетной нормы призвана была выделять привилегированные сословья, дистанцировать их от простонародья.
Светская культура, ренессансный гуманизм соседствовали с самыми темными и мрачными сторонами жизни, получившими небывалый размах. «Средневековье заканчивается трагическими интонациями, драматической жестикуляцией, неотступным напоминанием о боли, страданиях, тлении плоти», -- писал Ж. Дюби (Дюби, 1994: 294). Позднее Средневековье -- время великих эпидемий чумы, серьезных демографических кризисов, политических, религиозных, династических войн. Тема смерти приобретает пронзительное звучание, формируется культура макабра, вбирающая в себя мортальный архетип -- идеи, образы, ритуалы: смерть стала «спутницей Ренессанса» (Ж. Делюмо). Танец смерти и Триумф смерти символизируют эту эпоху так же, как гуманизм или расцвет искусства.
Создается инквизиция, специальный орган католической церкви, призванный вести розыск и карать еретиков. Отныне еретиков, ведьм и колдунов приговаривают к сожжению на костре. Но не только их -- клеймо еретика может получить человек любого ранга, сословия, национальности: практика пыточного дознания достигает своего полного завершения, она распространяется на все население. Изобретаются и каталогизируются орудия пыток, формализуется теория пыточного процесса -- смысл и логика борьбы с ересью отходят на задний план перед автоматизмом действия чудовищного карательного механизма, существовавшего вплоть до середины XIX в. Созданная для контроля над религиозной мыслью и культом, инквизиция превратилась в машину тотального насилия, стала предвестником репрессивных тоталитарных практик XX в.
XVI в. -- эпоха Реформации, возникновения протестантизма, выражающего интересы и ценности нарождающейся буржуазии. Идея абсолютного предопределения, закрепленная в идеологеме протестантизма, упраздняет принцип свободы воли, минимизирует любые возможности свободного самоопределения верующих. Моральные нормы и поведение протестантов отличались особой строгостью и аскетизмом -- мирской суетой и грехом объявлялись развлечения, танцы, музыка, искусства. В темной простой одежде, с оружием или с молитвенником, поющие псалмы, истово верящие в свое дело и предназначение, -- такими были английские пуритане, французские гугеноты, немецкие лютеране и кальвинисты. Похожа на них в своем ригоризме и ранняя итальянская буржуазия, последователи Савонаролы, сжигавшие «суету» сего мира на кострах (в том числе произведения Данте, Боккаччо, Петрарки).
Формирование гражданских свобод: новое время
Новое время знаменует новый этап европейской свободы. Он связан с Просвещением с его рационализмом, с ярко выраженной антифеодальной, антиклерикальной направленностью -- идеология Просвещения создавала пространство для интеллектуальной свободы. Широкое распространение получили идеи Вольтера и Руссо, французских энциклопедистов: разум и воспитание должны совершенствовать человека, способствовать достижению общественного прогресса. Блистательный век Просвещения, будучи интеллектуально-утопическим проектом эпохи, демонстрировал, однако, лишь одну сторону медали. Другой стороной являлся абсолютизм: неограниченная монархическая власть, концентрировавшаяся в одних руках, противопоставляла всевластие государя абсолютной зависимости его подданных. Для дворянства и аристократии, отделенных от прочего населения своим господствующим положением, привилегиями и сословной моралью, зависимость принимала форму безусловного подчинения нормам придворного ритуала, этикета, требовала специфических форм поведения. Дух свободы более всего находит свое выражение в галантном обиходе. Свобода нравов, вседозволенность галантного века, характерная для аристократических кругов, делается предметом подражания буржуазии.
Идеи просветителей и философов, оптимизм Просвещения не могли достичь основной массы народа, как недоступно для него было само понятие свободы. В Восточной и Центральной Европе имело место «второе издание крепостничества»: в Прибалтике, Восточной Германии, Австрийской империи, Речи Посполитой усиливается власть владельца над крестьянином, распространяются самые тяжелые формы зависимости -- «народ жалок и угнетен тяжелым рабством». Даже в тех странах, где личная крепостная зависимость была ликвидирована к Х1У-ХУ вв., остались разнообразные натуральные и денежные повинности, сохранялась судебная власть сеньоров над местным населением. Так, только после падения Бастилии революционное Учредительное собрание Франции в своем декрете «Об уничтожении феодальных прав и привилегий» 1789 г. ликвидировало личные повинности крестьян.
Трагично положение низов. Процессы первоначального накопления капитала разрушили средневековую структуру общества, вызвав массовую пауперизацию: масса людей лишается источника существования, рвутся социальные связи, по дорогам бредут голодные и оборванные толпы, ища прибежища и пропитания. Начиная с XIV в. против нищенства и бродяжничества принимаются репрессивные меры, жестокость которых с течением времени возрастает -- людей порют плетьми, клеймят раскаленным железом, при рецидивах отправляют на каторгу, вешают (пример -- «кровавое законодательство» в Англии). Власти преподают им первые уроки казарменной дисциплины труда. Бродяг повсюду в Европе насильственно лишают свободы, помещают в закрытые заведения, являющиеся неким гибридом тюрьмы и каторги: в Англии -- работные дома, в Германии -- исправительные, во Франции -- смирительные. «...Рабство, крепостничество, состояние [наемного] рабочего, -- бесконечно напоминают о цепях. То, что цепи были не одни и те же, мало что меняло. Как только упраздняли одно рабство, возникало другое» (Бродель, 1988: 520).
Эпоха абсолютизма знаменует собой подъем и возвышение буржуазии, готовящей свой приход к власти. Основной прорыв в расширении свобод достигается в ходе буржуазных революций. Момент совершения революции -- момент абсолютной свободы. Рушатся институты и институции, рвутся связи, скрепляющие социальный организм, отвергаются мораль и право гибнущего мира. Гуманизму нет места в социальном катаклизме, там воцаряется «революционная мораль», оправдывающая любые жестокости «революционной необходимостью»: революция «пожирает своих детей». Когда жизнь снова входит в спокойное русло, те, кто выжил, начинают осваивать пространство новой свободы в ином, изменившемся мире.
В ходе революционных преобразований ликвидируются сословные барьеры, утверждаются социальные и политические права. Свое хрестоматийное выражение новые европейские идеи находят в знаменитом лозунге Великой французской революции: «Свобода, равенство, братство». Их базисом является фундаментальная ценность буржуазного мира -- собственность. Так, Учредительное собрание во Франции, приняв Декларацию прав человека и гражданина, провозгласило свободу, равенство, неприкосновенность частной собственности. Именно осуществленная на практике идея неприкосновенности частной собственности лежит в основе таких институтов, как гражданское общество, правовое государство. Она закладывает фундамент современной западной цивилизации, скрепляет комплекс правовых гарантий, формирующих свободы западного мира.