Свобода как феномен европейской истории и ее современная апология
М. И. Козьякова, Высшее театральное училище им. М. С. Щепкина
Среди универсальных ценностей человеческого бытия, сохраняющих актуальность проблематики в современном быстро меняющемся мире, особое место занимает феномен свободы. В статье анализируется феномен европейской свободы, рассматриваются его основания, эволюция, трансформации, которые претерпевает свобода в различные периоды европейской истории. Показано, что на всем протяжении истории свобода неизменно сопровождает человечество: многоликая и многогранная свобода является одним из важнейших онтологических оснований антропогенеза. Ее семантика варьируется в зависимости от ракурса рассмотрения, предлагая в словарях и энциклопедиях различные дефиниции.
Личная независимость или осознанная необходимость; отсутствие гнета и угнетения; возможность выбора; самоволие и самостийность; политико-правовая автономия, оформленная законом или закрепленная традицией, -- все эти определения характеризуют ее разнообразные смыслы, принадлежа одному и тому же референтному полю. Очевидно, в той или иной степени в анализе должны быть задействованы все семантические коды. В статье прослеживается процесс формирования самого феномена свободы в смысле, привычном современному обществу, где свобода понимается как в политическом смысле, так и в духовном, будучи опосредованной кантовской телеологией. Автор показывает, что процесс формирования такого феномена, как свобода, достаточно сложен, а история развития -- длительна. В современном понимании понятие свободы оформилось в границах классической эпохи, эпохи Просвещения и было впервые сформулировано в Декларации прав человека и гражданина.
Ключевые слова: свобода; Декларация прав человека и гражданина; Просвещение; история Европы; Запад; история Запада
Freedom as a phenomenon of the European history and its modern apology
M.I. Kozyakova Shchepkin Higher Theatre School
Among the universal values of human life that hold trues in the modern fast changing world the phenomenon of freedom occupies a special place. The article analyses the phenomenon of European freedom, its foundations, evolution, and transformations which it has undergone during various periods of the European history. It is shown that throughout history freedom invariably accompanies mankind: multifaceted and multilateral freedom is one of the major ontological foundations of anthropogenesis. Its semantics varies depending on the perspective, proposing various definitions in dictionaries and encyclopedias.
Personal independence or conscious necessity; lack of burden and oppression; opportunity to chose; self-will and separatism; political and legal autonomy established by law or enshrined in tradition -- all these definitions characterize its various meanings, belonging to the same reference field. It is obvious that all the semantic codes should be involved in the analysis to some extent. The article follows the process of the formation of the freedom phenomenon in the sense familiar to modern society where freedom is understood both in the political and in spiritual sense, being mediated Kant's teleology. The author shows that the process of formation of such a phenomenon as freedom is rather complicated, and the history of its development is long. In modern understanding the concept of freedom took shape within the borders of the classical era, the age of Enlightenment, and was first formulated in the Declaration of the Rights of Man and of the Citizen.
Keywords: freedom; Declaration of Human Rights; Enlightment; philosophy; history of Europe; West; history of the West
Введение
В современных условиях понятие свободы используется в крайне политизированном смысле, становится концептом и лозунгом в идейном, идеологическом противопоставлении западной и российской систем. При этом западные политологи, как правило, соотносят именно свою цивилизационную, историческую специфику с понятием «свобода», понимая ее в собственной, достаточно произвольной интерпретации, характеризуя при этом российские реалии как тотально «несвободные», авторитарные, дискриминационные. Так ли это? Данный вопрос актуализирован не только в телевизионных ток-шоу, в выступлениях различных партийных функционеров нашей страны, но и на бытовом уровне, обсуждается в молодежной, в том числе в студенческой, среде.
В культурной антропологии свобода представляет собой образцы жизненных практик, соответствующих тем или иным историческим условиям, модели возможностей, как укорененных в данном обиходе, так и возникающих в условиях новаций. Неповторимый облик свободы запечатлен в культуре каждой эпохи. Свобода, рассматриваемая в широком философском контексте, всегда имеет два аспекта: «свобода от» (от всевластия сил природы, бедствий, нищеты, эксплуатации; сословного, классового, иного социального и национального гнета) и «свобода для» (для творчества, наслаждения жизнью, развития личности и т. п.). Различение негативной и позитивной свободы имеет долгую традицию, отметив своим явным или неявным влиянием различные философские направления и школы начиная с Августина Блаженного, она присутствует у Ф. Шеллинга, Э. Фромма и др., содержится и в марксистской теории.
Подобная дихотомия рефлексируется более всего в онтологических абстракциях, но не в реальности бытия: в самой жизненной эмпирике абстрактной свободы не существует. Свобода здесь всегда атрибутивна, конкретна и относительна. В реальной жизненной стихии обе стороны представлены слитно: она сама является границей, отделяющей пространство возможностей от окружающего его пространства «несвободы» -- мира природной и социальной зависимости. В культурологическом концепте в связи с проблематизацией феномена свободы можно выделить три вектора взаимодействий и, соответственно, три сферы осуществления свободы. Это свобода по отношению к природе, свобода по отношению к другому человеку (группе, сословию, классу, а также к самому себе), по отношению к Богу. Эту триаду можно определить как практическую, внешнюю свободу, реализуемую в коллективной деятельности людей. Свобода может концептуализироваться и как внутренний аспект, имеющий или не имеющий внешних выходов. Интеллектуальная, эмоциональная, творческая свобода, обладающая собственным потенциалом, может осуществляться имплицитно. Здесь она соприкасается со сферой ментального и в меньшей степени поддается верификации.
Каждую из трех сфер в отдельности, а также их конфигурации, появившиеся в ходе исторического развития, отличают те или иные особенности, свойства, характерные черты. В их совокупности, однако, имеется и нечто общее, присущее этим отношениям вне зависимости от их временн ой или культурной локализации. Отношение человека к природе, его свобода в этой сфере зависят от развития производительных сил, от познания законов природы, создающих возможности (способности) ее использования, от этических взглядов на допустимость подобной деятельности, принятых в обществе. По отношению к другому человеку (группам людей) возможные проявления свободы предполагают необходимость самоограничения и, как правило, жестко регламентируются общественными нормами, отражающими интересы и потребности коллектива, призванными обеспечить его благополучие и дальнейшее развитие. Основные параметры и цели при этом задаются «верхами», которые монополизируют собственное положение, закрепляя за собой максимально доступную степень свободы. В такой ситуации личная свобода определяется местом, занимаемым тем или иным лицом во властных структурах, властными полномочиями, а также этическими, религиозными критериями. Отношение к Богу, богам, к мистическому опыту при любых условиях имеет дело с трансценденцией, но отличается большой вариативностью при переживании этого опыта: свобода может полностью изгоняться из данной сферы или, наоборот, мыслиться как абсолютная; она может быть коллективным достоянием или являться сугубо личной интенцией.
На ранних этапах общественного развития у разных культур наблюдаются общие закономерности. Пространство свободы при этом чрезвычайно ограничено, так как простая неспециализированная деятельность людей подчинена главной цели -- выживанию кровнородственного коллектива в борьбе с природой и с соседями. Поскольку человек еще не выделился из природной среды, он одушевляет и персонифицирует окружающий его мир, слабо воспринимая различия между социальными и природными явлениями. Миф и магия, тотем и табу формируют первобытную картину мира, обслуживают устную традицию и коллективную память общества, исключительно скупо отмеряя свободу как коррелят природной данности. «Первые выделившиеся из животного царства люди были во всем существенном так же несвободны, как и сами животные; но каждый шаг вперед по пути культуры был шагом к свободе» (Энгельс, 1961: 116).
Свобода как политическая категория: античность
Особым образом структурируется свобода в Античности, наиболее резко и грубо разводя по разным полюсам жизненные начала рабства и свободы. Каждое из них при этом определяется реальностью и бытием своей антитезы (Лотман, 2000: 130) «Основным началом демократического строя является свобода», -- утверждал Аристотель (Аристотель, 1983: 570). Греческий полис представлял уникальную для Древнего мира, четко оформленную модель гражданских свобод, утвердившую классический тип античной демократии (свободу слова, равенство перед законом и в занятии должностей). Параллельно с оформлением гражданских свобод с культурным расцветом в У-1У вв. до н. э. складывается противоположная универсалия -- система классического рабства. Понятия «раб» и «варвар» отождествляются, формируется эллинский «национализм».
То же самое происходило в республиканский период в Риме -- расширение пространства свободы на одном полюсе знаменовало усиление рабства на другом. Борьба плебеев за патрицианские свободы завершилась победой, они вошли в состав «римского народа»: был веден институт народных трибунов, отменено кабальное рабство для римских граждан и членов их семей, плебисциты получили силу законов. Столетия победоносных республиканских войн обеспечили приток богатств и дешевой рабочей силы. Свободное самоуправление народа, республиканские учреждения и сенат, народные собрания и трибуны -- на одном полюсе, и рабство, не имевшее аналогов по своим гигантским масштабам, -- на другом -- вот одно из противоречий римской Античности, достигшее особой остроты.
Само существование полиса делается в конечном счете возможным лишь благодаря труду рабов. Исключив в известной мере тяжелый физический труд и вообще труд, цель которого -- зарабатывание на жизнь, эллинские и римские граждане освободились для более высоких занятий: искусством, спортом, политикой, интеллектуальной деятельностью. Но так ли был свободен свободный грек? Поставим этот вопрос вслед за парадоксальной формулировкой А. Шопенгауэра «Свободен ли тот, кто свободен?» Проявлялся ли в реальной жизни античный индивидуализм, то самое личностное начало, о котором можно судить по агональности греческой культуры, по искусству и философии, по именам скульпторов и художников, государственных деятелей и философов, запечатленных в истории? Был ли свободен субъект иной, родственной культуры, гражданин Вечного города?
Греческая свобода элиминирована социентарным фундаментом античного мироустройства. Быть гражданином -- значило принадлежать к гражданской общине, к полису, к цивитас. Свобода мыслилась как высшая, сакральная ценность, требовавшая неизменного подчинения личных интересов общественным. Идея служения своим согражданам, полису, его богам представлялась главным предназначением человека, формировала античный идеал счастливой жизни. Счастье -- это доблести и добродетели гражданского толка: семья и дети (прекрасные и благородные сыновья), достаток, благочестие, уважение сограждан, славная кончина на поле боя и, конечно, благодарность людей, посмертные почести, воздаваемые народом.
Еще более глубоко были укоренены коллективистские начала в римской культуре: организованность, дисциплина, правосознание стали структурообразующими основами общественного устройства, превратились в важнейшую традицию. Автономии личности не существовало, индивидуум растворялся в жизни коллектива: в совместном ратном труде, совместных решениях народных собраний, в общности религиозного культа. И греческая, и римская община жестко контролировали своих членов: любая независимость осуждалась, любой индивид, противопоставивший себя коллективу, был вне закона. Свобода в искусстве, философии, религии была под подозрением. Осужден и казнен был Сократ; умер в тюрьме Фидий; Перикл последние годы жизни находился под следствием. Действенной мерой контроля за личностью была практика остракизма, используемая в политической борьбе. Изгнанию подверглись даже такие деятели, как политик Аристид или полководец Фемистокл, победитель персов в морском бою при о. Саламине.
Не предоставляют смертному человеку свободный выбор и бессмертные боги. Неотвратимость судьбы, идею рока как верховного закона природы воплощают мойры (парки), прядущие нить судеб. Поиски отсутствующей свободы, жажда обретения независимости нашли отражение в богоборческих тенденциях, противостоянии року, воплощающему волю богов. Это запечатлено в мифах (хрестоматийный пример -- Прометей), в греческих трагедиях и особенно в философии (яркий образец -- стоицизм). Они, однако, составили узкую сферу творческой, философской, интеллектуальной рефлексии, не влияя на пространство свободы практической сферы.
Показательно, что уважение к чужой жизни не свойственно Античности: только гражданин, будучи господином, мог претендовать на статус «человека», остальные -- бесправная часть человечества, варвары и дикари. Их страдания и смерть воспринимались обывателем как нечто совершенно естественное. Об этом свидетельствует пыточная практика допроса «тел», принятая в Афинах, традиции римских гладиаторских игр, любимых как властью, так и народом. Все, в том числе интеллектуальная элита, рассматривали бои не только как развлечение, но и как «лучший урок мужества против боли и смерти» (Цицерон).
Рабство создало империю, и оно же стало ее могильщиком -- в последние столетия своего существования римский мир как внешне, так и внутренне варваризируется. О поддержке населением варваров говорится, в частности, в трактате монаха Сальвиана (V в.): они идут искать у варваров римской человечности, спасаясь от варварской бесчеловечности римлян, «желают быть свободными в обличье рабов, а не рабами в обличье свободных» (цит. по: Ле Гофф, 1992: 15). Границы, отделявшие свободу от рабства, размываются как течением внутренних процессов, так и волнами варварских нашествий, приносящих иной социальный опыт, чуждые римлянам племенные законы и нормы. Наконец, остатки античной свободы исчезают вместе с остатками государственных структур; на их месте воцаряется стихия хаоса, беспредельного господства силы в самых грубых и варварских формах.