Военного учебно-научный центр Военно-воздушных сил
Военно-воздушная академия. Филиал в г. Краснодар
Кафедра боевой подготовки и безопасности полётов
Сущность и значение военной безопасности в бытии государства сквозь призму социально-философского анализа
Вершилов С.А. к. филос. н., доцент
Россия, Краснодар
Аннотация
Продолжающая череда войн и вооружённых конфликтов повышает значимость исследований военной безопасности. Однако в научной литературе пока ещё нет конвенциального подхода к заявленной в статье проблеме. В этой связи становятся актуальными конкретизация понятия «военная безопасность», выявление её сущности и афиширование значения в бытии государства на основе социально-философского анализа. Автор полагает, что его попытка в интерпретации указанного поможет приоткрыть «завесу» по столь волнующему вопросу. Материал статьи расширяет знания о методологическом контексте военной безопасности как социальном явления.
Ключевые слова: военная безопасность; война; вооружённый конфликт; национальная безопасность; опасность; состояние; социально-философский анализ; субъект; сущность; угроза.
Vershilov S.A. Essence and importance of military safety in existence of state through in the light of social and philosophical analysis
Abstract. The ongoing series of wars and the armed conflicts increase the importance of researches of military safety. However in the scientific literature for the present there is no conventional approach to the problem declared in article. In this connection the specification of the concept "military safety", identification of its essence and showing values, become actual in being of the state on the basis of the social-philosophical analysis. The author supposes that his attempt in interpretation indicated will help to open slightly a "veil" on so exciting question. Material of article expands knowledge about methodological context of military safety as the social phenomenon.
Keywords: danger; essence; military conflict; military safety; national safety; subject; social and philosophical analysis; status; threat; war.
Содержание предлагаемой статьи, по мнению её автора, может придать углубленную совершенность понятию «военная безопасность». Значительная толика трудов исследователей по военной безопасности раскрывает либо совокупность приёмов и подходов её обеспечения, либо важные проблемные стороны. К сожалению, вне их пристального внимания осталось важное обстоятельство, связанное с фиксацией самого понятия «военная безопасность» на основе анализа имеющихся признаков данного феномена. Доказательством может явиться труд Вал.В. Чебана «Геополитическое положение и военная безопасность России» [21]. Само название работы наталкивает на мысль о том, что ключевыми категориями в ней выступают «геополитическое положение» и «военная безопасность». И если разъяснение первой из них представлено в начале изыскания, то второе определение - отсутствует, хотя его характеристике посвящено достаточное количество страниц текста работы.
Объёмные исследования Д.И. Макаренко, Е.Ю. Хрусталёва, К.В. Фатеева также закрепляют интересующий вопрос в качестве невыясненного. Первые два автора, ссылаясь на «неизвестных» мыслителей, освещают чью-то позицию, которая заключается в следующем: «Военная безопасность - это состояние международных отношений и военной организации государства, при котором обеспечивается его надёжная защищённость от военного нападения» [14, с. 9]. Третий - К.В. Фатеев - рассматривает военную безопасность в качестве одного из важнейших социально-правовых явлений, представляющих собой комплексный юридический институт со специфическими содержанием и структурой [20, с. 27]. Данные определения не позволяют согласиться с ними в полной мере, поскольку при такой трактовке сужается круг субъектов, участвующих в решении проблем военной безопасности, а её организация концентрируется в одних руках - государства. Тем самым, с одной стороны, умаляется роль социума в обеспечении и организации военной безопасности, а с другой - следование указанному на практике приводит к недооценке внутренних опасностей.
Кроме того, в соответствии с временными интенциями межгосударственных отношений, не следует полностью отрицать перспективу, при которой будет сведена к минимуму значительная совокупность военных угроз и рисков. Присущие же обозримым горизонтам опасности свидетельствуют лишь о том, что невозможно зафиксировать безусловный уровень военной безопасности, в то время как её другие качественные состояния развития вполне достижимы. По-видимому Д.И. Макаренко, Е.Ю. Хрусталёв и К.В. Фатеев подразумевали именно абсолютную военную безопасность, не предусматривая при этом её иные степени протекания, более совершенные и необходимые.
Подобное обстоятельство просматривается и в других научных позициях исследователей: например, военная безопасность афишируется по отношению к объекту, не затрагивая понятийного пространства [22, с. 258-259]. В Стратегии национальной безопасности РФ формулируется понятие «национальная безопасность» как «состояние защищённости личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз, которое позволяет обеспечить конституционные права, свободы, достойное качество и уровень жизни граждан, суверенитет, территориальную целостность и устойчивое развитие Российской Федерации, оборону и безопасность государства» Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года. Утв. Указом Президента РФ от 12 мая 2009. №537 // Безопасность Евразии. 2009. №2. С. 287-299. Ст. 6. . Но, очевидно, данное определение не сходно с категорией «военная безопасность», актуализированной в современной Военной доктрине Российской Федерации в качестве «состояния защищённости жизненно важных интересов личности, общества и государства от внешних и внутренних военных угроз, связанного с применением военной силы или угрозой её применения, характеризуемого отсутствием военной угрозы либо способностью ей противостоять» Военная доктрина Российской Федерации. Утв. Указом Президента РФ. Ст. 8, п. «а» // Российская газета. 30 декабря 2014. №298. .
В продемонстрированных определениях военной безопасности присутствуют понятия «опасность» и «угроза». Важно подчеркнуть их специфику. Именно они воспроизводят сравнительную величину, характеризующую напряжённость ситуации во взаимодействии субъектов и допустимость причинения какого-либо урона посредством насильственных действий. Военные опасность и угроза непрерывно скреплены и детерминированы имеющимся у субъектов вооружения и военной техники, а также способностями и стремлением последних к их использованию. Поскольку феномен, указанный первым, немыслим без наличия вооружённого насилия, постольку второй не может быть актуализирован при отсутствии намерений у субъекта его применении.
Нельзя не отметить, что подоплёки опасностей для военной безопасности возникают не только вследствие насилия, поэтому они могут быть подвержены и подвергаются систематике. В подходе к её рассмотрению В.С. Волошко выделил объективные причины:
а) материальные (естественные и технические);
б) социально-практические (динамические - поведенческие и статические, например, совокупность отношений, укоренившихся в локальном государстве) [6, с. 185]. В свою очередь, М.М. Кучерявый зафиксировал субъективные источники военной безопасности: а) ценностные - экономические, политические, этнические, психологические, этические, социальные и т.д.;
б) обыденноценностные - по тем же самым критериям;
в) противоречащие логике - тревожность, обеспокоенность, паника, страх, ужас и т.п. [12, с. 144].
Правомерно утверждать, что и те и другие могут актуализироваться как в порядке объекта, так и субъекта, проявиться в качестве упорядоченных или хаотичных состояний. Следовательно, военная опасность есть возможная угроза. Последняя, кстати, выступает одной из форм первой и подразумевает вполне определённую идеологию конкретных субъектов. В таком контексте она афиширует не только насильственные действия относительно должного бытия отдельного государства, его пространства и автономности, но и, что особенно вызывает тревогу - стремление к дезинтеграции проникнутой единством нации. В этой связи важно своевременно распознавать возникающую угрозу и предпринимать адекватные меры по её нейтрализации.
В зарубежной науке осознание вопросов военной безопасности в качестве субстанциональной направленности приняло оборот автономной области анализа - «стратегических исследований» («strategic studies»). Дж. Снайдер, П. Катценштейн, Т. Шеллинг конституировали свои позиции по отношению к таким проблемам как «стратегическая культура», «стратегия конфликта» и «стратегическое мышление». Так, категория «стратегическая культура» была представлена Дж. Снайдером в одном из своих научных сообщений как «совокупность <…> принятых стандартов поведения, которые разделяют члены национального стратегического сообщества» [15]. Вне всякого сомнения, разработка американского исследователя произведена в контексте национальных интересов США. Вместе с тем следует признать, что, отчасти, он рассмотрел необходимую репрезентативную - поведенческую, деятельностную и идеологическую - практику субъектов государства по некоторым сущностным вопросам обеспечения военной безопасности.
Т. Шеллинг предпринял попытку по выработке императива деятельности в военных конфликтах и международных отношениях. По убеждению учёного, «как правило, надо угрожать тем, что действие будет исполнено, а не тем, что оно может быть исполнено. Сказать, что оно может быть исполнено - всё равно, что сказать - оно может быть и не исполнено» [23, с. 233]. Затем П. Катценштейн объявил о том, что «стратегическое мышление» как символический комплекс может политически материализоваться <…> при столкновении с другими культурами - нормативами, идеологиями и ценностями их носителей [5]. Очевидным предназначением демонстрации указанных выше позиций выступила потребность в установлении воздействия исторического опыта и культурных ценностей на мыслительное совершенствование национальных стратегий военной безопасности государственными элитами.
Попытки американских исследователей были уточнены в трудах российских учёных И.Ю. Жинкиной и М.И. Рыхтика. Первая дала логическую характеристику понятию «стратегическое мышление», объявив объектом его познания общенациональный опыт реализации стратегических целей страны вовне [8, с. 79]. Несколько позже М.И. Рыхтик представил своё видение термина «стратегическая культура» в качестве «сложной развивающейся структуры, объединяющей систему ценностей, стереотипы, мифы, знания, интуицию тех, кто участвует в процессе решения проблем национальной безопасности» [19, с. 94]. Следует заметить, что понятие «военная безопасность» обладает более разносторонним качеством, не укореняясь в границах политологического рассмотрения процессов разработки и принятия решений по интересующим вопросам, но и не пренебрегая ими как одной из позиций.
Такой подход также преломляется и при ознакомлении с толковыми словарями других (иностранных) локальных пределов. Так, в словаре Лярусса (Франция) «военная безопасность» (франц. «securite militaire») рассматривается в качестве «доверия, душевного спокойствия, проистекающего из мысли о том, что нет военной угрозы, которой следовало бы опасаться личности» Petit Larousse illustre: Dictionnaire Encyclopedique pour tous. Paris: Librairie Larousse, 1981. P. 920. . Чаще всего повторяющийся смысл английского «military safety» - в соответствии с Новым Оксфордским словарём - есть «состояние или ощущение отсутствия военной опасности для социума» The Concise Oxford Dictionary: The New Edition for the 1990s. N.Y.: Oxford University Press, 1990. P. 1093. . Словом, значительная характеристика представленных определений и происхождения слов в английской и французской интерпретациях заключается в следующем:
«военная безопасность» соизмеряется в них с восприятиями, присущими конкретному субъекту - индивиду, группе индивидов или цивилизации. Подытоживая отмеченное, важно подчеркнуть, что различающиеся значения в закреплении рассматриваемого термина порождаются парадигмами, в которых данное понятие существует в языкознании множества локальных социумов.
Однако следует возвратиться на короткое время к интерпретации понятия «военная безопасность» российскими учёными-лингвистами. Этимологически интересующая автора дефиниция составлена по стандарту антиномии посредством прибавления к подлежащему приставки «без»: «военная опасность - военная безопасность», и является негативистской структурой совокупности двух слов. Такой подход логически оправдывает определение военной безопасности как «состояния <…> и / или защищённости от <…> военных угроз». Но для установления значения рассматриваемого термина элементарное оппонирование одного другому не покрывает необходимой в этом потребности, поскольку существенным является определённый контекст его позитивного образа.
Реализация указанного позволит осознать, что в ряде словарей пара дефиниций «военная опасность - военная безопасность» предстаёт неоднокоренными словами. Она имеет неодинаковый смысловой оттенок, а, согласно Ю.В. Зориной, - «разнородные англоязычные терминологические единицы» [9, с. 67]. В такой ипостаси первая её часть выступает неоднозначным «отвержением» второй. Так, в английской интерпретации «military hazards / military safety» необходимое количество лексем даёт право представлять военную безопасность в качестве созидательного начала, связанного с упоминавшимся состоянием «спокойствия, проистекающего из того, что нет военной угрозы, которой следовало бы опасаться» социуму. В данном случае речь идёт о состоянии репрезентативной практики социума в контексте его деятельности, мышления и поведения по интересующему вопросу. Это важно зафиксировать первым существенным признаком военной безопасности.
Подобное обстоятельство, представленное в ряде зарубежных словарных единиц языка, неоднократно становилось комфортным, а затем и доминирующим для многих репрезентативных практик, утверждавших такое «ощущение спокойствия» как совместно извлекаемое благополучие. Примечательно, что политический контекст военной безопасности, ставший всеобъемлющим в эпоху глобализации, когда-то оказался «сконструированным» как раз в социокультурном пространстве Западной Европы. По мнению З. Бжезинского, «логические акценты в толковании военной безопасности, появившиеся в XVII в. в западноевропейском сознании, видоизменялись со временем, хотя постоянное восприятие её смысла интерпретировалось политическим состоянием, формализующим уровень деятельности, сознания и поведения нации» [24, p. 49].