Название повести «Ходите в свете, пока есть свет» восходит к нескольким новозаветным выражениям, особенно близко оно к евангельскому стиху «Ходите, пока есть свет, чтобы не объяла вас тьма» (Ин.: 12, 35); название драмы «И свет во тьме светит» представляет собой точную евангельскую цитату (Ин.: 1, 5). Следующий евангельский стих синтаксически близок к зачину Книги Иова: «Был человек, посланный от Бога; имя ему Иоанн» (Ин.: 1, 6); напомним, что об Иове сказано: «Был человек в земле Уц, имя его Иов; и был человек этот непорочен…». Хождение - метафора образа жизни не только новозаветная, но встречающаяся и в Ветхом Завете. Иов свою праведность и счастливую жизнь вспоминает так: «В те дни, когда Бог хранил меня, когда светильник Его светил над головою моею, и я при свете Его ходил среди тьмы» (Иов: 29, 3).
Несколько раз в Книге Иова используется образ хождения во тьме в качестве метафоры поведения грешника. К тому же «переход от тьмы к свету - один из основных библейских образов искупления» [Там же, c. 1232].
Автопсихологизм повести о Юлии несомненен, тем интереснее искать ответ на вопрос, почему Толстой охладел к работе над повестью из античной жизни. Только ли из-за отдаленности эпохи и затруднений с «реальными подробностями», как это может показаться на первый взгляд? Возможно, что счастливое успокоение Юлия, пришедшего в христианскую общину, казалось Толстому слишком легко достигнутым и умозрительным.
В ряду героев толстовских драм «ухода» богатый пан, персонаж [Драматической обработки легенды об Аггее], и Петр Хлебник, персонаж одноименной пьесы, занимают некоторое промежуточное положение между счастливым Юлием и несчастливыми Протасовым и Сарынцевым. Как и Иов, пан терпит лишения не по своей воле, но до переворота в судьбе он отнюдь не был праведником. Злой и скупой Петр Хлебник переживает метанойю во время тяжелой болезни, после чего, не считая, как и Сарынцев, себя вправе обездолить семью, оставляет жене все богатство и сам себя продает в рабство, чтобы раздать нищим вырученные деньги. Финалы «драматической обработки» и пьесы о Петре Хлебнике оптимистичны: покаявшийся пан, которому, как Иову, возвращено его достояние, оделяет нищих и обездоленных; Петр Хлебник становится святым и чудотворцем.
Понятно, что в глазах Толстого вся эта лубочно-притчевая стилистика годилась лишь для «Посредника» или детской самодеятельности. Мастерство Толстого-драматурга - это мастерство психологической убедительности, равной которой не знает русская драматургия. Обдумывая замыслы «Живого трупа» и «И свет во тьме светит», Толстой ставит перед собой философскую и психологическую задачу: создать психологическую (автопсихологическую!) драму, он уравнивает человека с Богом уже тем, что в «Живом трупе» и в «И свет во тьме светит» катастрофа - отказ от привычного образа жизни, повлекший лишения и семейную драму, - это целиком инициатива главного героя. Ни Бог, ни сатана не испытывают человека, он сам испытывает себя, и не только себя, но и предписания Бога. Тут-то оказывается, что привести свою жизнь в соответствие с евангельскими заповедями, на что надеется Сарынцев, или хотя бы жить не по лжи, как хочет Федя Протасов, невозможно. Стоило Сарынцеву начать не на словах, а на деле исполнять требования Бога, как он попадает в положение Иова, который лишился достатка и спокойствия и при этом вместо сострадания получил обвинения пытающихся его вразумить жены и друзей, превратившихся из близких людей в обвинителей. Диалоги Сарынцева со священником, со свояченицей, с дочерью, со столяром и, в первую очередь, с женой превращаются в обвинение Сарынцева в каком-то экстремизме, в нежелании смириться, жить «как все». Борис Черемшанов, разделивший точку зрения Сарынцева, полемизирует с генералом, жандармом, священником, доктором. По сути, страдания Бориса и Сарынцева - те же страдания Иова, призывающего Бога к ответу на вопрос, почему высшая праведность оказалась наказуемой, почему именно заповедь любви оказалась неосуществимой в первую очередь. В ряду стремительно нарастающих парадоксов едва ли не самым обидным оказывается то, что жена Сарынцева, признавая необходимость христианского терпения, смирения и всепрощающей любви, именно своего мужа и обвиняет в отсутствии всего этого.
Священник, жандарм, генерал, доктор могут заблуждаться и быть представителями того мира, который «лежит во зле», но конфликт коренится гораздо глубже, потому что жизнь по-божески оказывается несовместимой с жизнью по-человечески, с любовью к детям, к жене, к матери. Как Бог может требовать праведности и совершенства от своего несовершенного творения? Толстой-максималист не к праведному успокоению и благостной любви привел своих Протасова и Сарынцева, а к катастрофе и смерти. Совет жены Иова «Похули Бога и умри» (Иов: 2, 9) - это, в применении к Сарынцеву и Борису, и есть советы окружающих отказаться от требований христианства, «похулить» их, признать невыполнимыми, а Евангелие с Нагорной проповедью - пустословием. При этом все окружающие, включая духовное лицо, уверены или делают вид, что сами-то живут по Евангелию и знают истину. Пришедшие к Иову Елифаз, Вилдад и Софар, а потом и младший из собеседников, Елиуй, почему-то уверены, что могут поучать оказавшегося в несчастье товарища. И Иов, и Сарынцев, и Федя Протасов остаются в ужасающем одиночестве, в изоляции, которая страшнее всех страданий.
В 1879 году Толстой начал работу над «Исследованием догматического богословия», и это начало совпало с прекращением другой работы - над замыслом романа «Сто лет», один из набросков которого содержал вставной рассказ об Иове. Обращаясь к наиболее авторитетному в то время богословскому исследованию М. П. Булгакова (митрополита московского Макария), Толстой останавливается на проблеме Промысла Божия и проблеме теодицеи, приводя примеры из Книги Иова. Книга Иова - текст, конечно, дохристианский, но ведь и проблема вмешательства богов в человеческую жизнь, как и проблема теодицеи, - достояние не только христианства; эти вопросы ставил еще Эпикур. Автор Книги Иова «пережил эту трагедию, поставив бога традиционной религии перед судом разума», как пишет М. И. Рижский [6, c. 107]. «Когда я чаял добра, пришло зло; когда ожидал света, пришла тьма» (Иов: 30, 26), - говорит Иов о своих бедствиях. Новозаветным же контекстом пьесы о Сарынцеве являются слова, ставшие ее заглавием. Взыскующие света истины, Иов и Сарынцев пытаются найти в случившемся с ними божественный умысел, побуждение к разрешению мучительного для них противоречия, в силу которого чаяние света и исполнение требований Бога привело к тьме. В «Исследовании догматического богословия» Толстой, критикуя учение церкви о «промысле благого бога» [8, т. 23, с. 148], задает тот же вопрос: «Откуда зло нравственное и физическое?» [Там же]. Творчество Толстого посвящено поискам ответа на этот вопрос. Недаром он, высоко ценя талант Г. де Мопассана, с сожалением писал в своем предисловии к его произведениям, что Мопассан относится к тем людям, которые, ища разрешения противоречий жизни, «приходят к убеждению, что разрешений этих нет, что свойство жизни заключается в том, чтобы нести всегда в себе эти неразрешимые противоречия» [9, т. 15, с. 245]. Но почему Бог допускает эти противоречия, и не являются ли сами его требования к человеку противоречивыми? Такой вопрос объективно вытекает из финала четвертого действия драмы «И свет во тьме светит», а тем более из конспекта пятого действия, завершающего драму смертью Сарынцева.
Спустя более, чем полвека, на этико-философской проблематике Книги Иова сосредоточил свое внимание К. Г. Юнг в своем труде «Ответ Иову» (1952): «Триумф побежденного и претерпевшего насилие Иова очевиден: он морально возвысился над Яхве» [10]. По Юнгу, столкновение с Иовом привело Бога к желанию стать человеком: ответом Иову и было воплощение Бога в Сыне, явление Христа. «Бог поднимается над прежним первобытным состоянием своего сознания, косвенно признавая, что человек Иов морально выше его и что поэтому ему необходимо догнать в развитии человека» [Там же], - таково, по Юнгу, значение истории Иова для возникновения христианства. По Толстому, последовавший примеру Христа Сарынцев приносит, подобно Христу, добровольную жертву и, подобно Иову, вопрошает, почему Отец карает человека праведного. Драма Толстого становится новым вопросом к Богу нового Иова, христианина, подвергающего испытанию христианскую веру и мораль. На наш взгляд, мысли Юнга, высказанные в «Ответе Иову», вполне созвучны идее толстовской драмы. Юнг писал: «Чтобы избежать коварных ловушек Сатаны, нужно даже сверхчеловеческое разумение. <…> Путь к самым мучительным коллизиям долга идет именно через соблюдение христианской морали. А тот факт, что христианская этика вводит человека в коллизии долга, говорит в ее пользу. Вызывая неразрешимые конфликты, а вместе с ними и “аfflictio animae” (скорбь душевную), она способствует человеческому богопознанию» [Там же]. Показательно, что жанр Книги Иова Юнг везде определяет как трагедию.
Финальную катастрофу Сарынцева еще со времени публикации драмы в 31-ом томе Полного собрания сочинений в 90 томах (1954) принято объяснять тем, что Толстой «вопреки своему замыслу утверждает невозможность путем личного самосовершенствования, добрым примером изменить существующие общественные отношения» [8, т. 31, с. 23]. Однако сомнительно, чтобы именно изменение социальных отношений было первостепенной проблемой толстовской пьесы. В мае 1896 года, работая над драмой «И свет во тьме светит», напряженно размышляя над взаимоотношениями Бога и человека, Отца и Сына, проблемой веры и истины, греха и блага (о чем свидетельствуют дневниковые записи 16-17 мая), Толстой, казалось бы, неожиданно вспоминает о Добролюбове и 17 мая записывает в Дневнике: «Все эти Гр[ановские], Бел[инские], Черн[ышевские], Доброл[юбовы], произведенные в великие люди, должны благодарить правительство и цензуру, без кот[орых] они бы были самыми незаметными фельетонистами. <…> Oни все в себе задушили тем, что воображали, что им надо служить обществу в формах обществ[енной] жизни, а не служить Богу исповеданием истины и проповедани[ем] ее без всякой заботы об формах обществ[енной] жизни» [Там же, т. 53, с. 90-91].
О том, как служить Богу, Толстой и ставит вопрос в своей философской драме о взаимоотношениях человека с Богом и о путях богопознания. Исследование библейского контекста автопсихологических драм Толстого позволяет сделать вывод о том, что определение жанрового своеобразия пьес «Живой труп» и «И свет во тьме светит» (традиционная жанровая дефиниция - «социально-психологическая драма») должно быть дополнено термином «философская драма». Добролюбов же, в статьях которого о драме Островского отсылки к образам Книги Иова эксплицитны, хотя и опосредованы одой М. В. Ломоносова, проницательно указывает на библейский контекст произведений Островского, расширяя задачи «реальной критики».
добролюбов толстой драматургия жанровый
Список литературы
1.Белоусова Е. В. Библия в прочтении Л. Н. Толстого: Книга Иова // Лев Толстой и время: сб. статей. Томск: Изд-во Томского университета, 2010. С. 163-167.
2.Добролюбов Н. А. Литературная критика: в 2-х т. Л.: Художественная литература, 1984. Т. 2. 520 с.
3.Дубровина К. Н. Энциклопедический словарь библейских фразеологизмов. М.: Флинта; Наука, 2010. 808 с.
4.Ломоносов М. В. Сочинения. М.: Современник, 1987. 444 с.
5.Недзвецкий В. А., Зыкова Г. В. Русская литературная критика XVIII-XIX веков. М.: Аспект Пресс, 2008. 302 с.
6.Рижский М. И. Библейские вольнодумцы. М.: Республика, 1992. 236 с.
7.Словарь библейских образов / под общей ред. Л. Райкена, Дж. Уилхойта. СПб.: Библия для всех, 2005. Т. III. 1423 с.
8.Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений (юбилейное): в 90 т. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1928-1958.
9.Толстой Л. Н. Собрание сочинений: в 22-х т. М.: Художественная литература, 1978-1985.
10.Юнг К. Г. Ответ Иову [Электронный ресурс] // Электронная библиотека RoyalLib.com. URL: http://royallib.com/read/ yung_karl/otvet_iovu.html#0 (дата обращения: 10.08.2016).