СТАТЬИ Н. А. ДОБРОЛЮБОВА И ДРАМЫ Л. Н. ТОЛСТОГО: СКВОЗЬ ПРИЗМУ ОБРАЗОВ КНИГИ ИОВА
Загорулькина Юлия Викторовна
Целью статьи является постановка вопроса о некоторых особенностях реминисцентного фона статей Н. А. Добролюбова и драм Л. Н. Толстого. В современном литературоведении еще не ставилась задача исследования мотивов ветхозаветной Книги Иова в русской драматургии, однако в библеистике неоднократно отмечалось родство Книги Иова с драматургическими формами, что позволяет уделить особое внимание идейным и стилистическим перекличкам с Книгой Иова в драмах Л. Н. Толстого, а также в статьях Добролюбова, посвященных драматургии А. Н. Островского.
Пятой части своей статьи «Темное царство» Добролюбов предпослал эпиграф из оды М. В. Ломоносова «Ода, выбранная из Иова, глава 38, 39, 40 и 41», процитировав в слегка измененном виде два заключительных стиха: «В терпеньи тяготу сноси И без роптания проси» (в оригинале: «В надежде тяготу сноси И без роптания проси») [4, c. 125]. Говоря о жертвах самодуров, критик еще раз обращается к стихам Ломоносова, подчеркивая, что слабым и зависимым в «темном царстве» ничего не остается, кроме как «с терпеньем тяготу сносить И без роптания просить…» [2, c. 121]. Знаменательна эта замена «надежды» на «терпение», да и вся эта косвенная отсылка (через Ломоносова) к проблематике одной из самых противоречивых и загадочных книг Ветхого Завета о философе-страдальце, поставившем под сомнение не только благость и справедливость ветхозаветного Яхве, но и его всеведение.
«Темное царство», знаменитый образ-заголовок статьи Добролюбова также соотносится с Библией, с новозаветным выражением «власть тьмы» (Лк. 22: 52-53, а также Кол. 1: 12-13). Как пишет В. А. Недзвецкий, власть самодуров - это, по Добролюбову, «“темное царство” (“власть тьмы”) в первоначальном, восходящем к Библии значении» [5, c. 225]. С заголовком добролюбовской статьи перекликается название одной из драм Л. Н. Толстого. «В русский язык оборот вошел в конце ХIХ в. после публикации в 1887 г. пьесы Л. Н. Толстого “Власть тьмы, или Коготок увяз, всей птичке пропасть”» [3, c. 91]. В статьях Добролюбова, в силу воспитания хорошо знавшего Библию, хотя и не пошедшего по стопам своего отца (священника), нередки библейские образы, в частности, в статье «Луч света в темном царстве» (1860) творец, художник сравнивается критиком с пророком Валаамом (Числа), причем Добролюбов уже вкладывает в это сравнение тот же смысл объяснения истоков подлинной художественности, что и Л. Н. Толстой, который позднее проводит подробные параллели с историей Валаама в своем послесловии к чеховской «Душечке» (1905).
С блеском используя в своей «реальной» критике библейские аллюзии, перифразы, сравнения, Добролюбов все же в большинстве случаев придерживается ортодоксальной, распространенной трактовки, подчиняя всё интеллектуальное и интертекстуальное богатство своих статей определенным публицистическим задачам, далеким от религиозных вопросов и богословской проблематики. Так, обращение к истории Иова продиктовано тем, что Иов, согласно общепринятому толкованию, есть образец терпения и покорности. Опосредованный поэтическим изложением Ломоносова, этот сюжет, с точки зрения критика, приобретает еще более явный смысл прославления покорности и позорного раболепия, неприемлемого для борца с «темным царством». Зачин оды Ломоносова («О ты, что в горести напрасно На Бога ропщешь, человек, Внимай, коль в ревности ужасно, Он к Иову из тучи рек!») [4, c. 122] настраивает читателя на покорность, как и процитированный Добролюбовым апофегматический финал.
К образам Книги Иова обращался в своем творчестве и Л. Н. Толстой. В работе Е. В. Белоусовой [1, c. 163-167] проанализированы пометы Толстого на страницах Книги Иова в яснополянских экземплярах Библии. Исследовательница останавливается на упоминаниях Книги Иова в вариантах «Анны Карениной», а также убедительно прослеживает связь сюжета об Иове с повестью «Смерть Ивана Ильича» (1886) и незаконченным рассказом «Жил в селе человек праведный» (1882), усматривая в самом построении первой фразы рассказа («Жил в селе человек праведный, звать его Николай» [8, т. 26, с. 461]) влияние зачина Книги Иова:
«Был человек в земле Уц, имя его Иов; и был человек этот непорочен…» (Иов: 1, 1).
Добавим к этому, что и другие наброски замыслов и незаконченные произведения Толстого содержат отсылки к Книге Иова. К наброску «Жил в селе человек праведный» примыкает отрывок [«Миташа»] (1886), в зачине которого содержится похожая фраза: «Жил человек богатый Миташа» [Там же, с. 529]. Стилистика и реминисцентный фон «Миташи» в целом ориентированы на Книгу Иова. Но самым непосредственным образом сюжет об Иове представлен в одном из вариантов начала незаконченного романа «Сто лет» (1877-1879).
В этом фрагменте (в Полном собрании сочинений Толстого он напечатан в 17-ом томе вместе с другими началами романа под заголовком [«Начала» романа «Сто лет»]) пересказ сюжета об Иове вложен в уста старого крестьянина Евстигнея, т.е. представляет собой своеобразный «текст в тексте». Имя Иова не упомянуто, он назван «святым отцом», но сюжетная канва ветхозаветной книги и даже главные смыслы афористических высказываний Иова переданы верно: «Дал бог, говорит, и взял», «когда мне бог достатки посылал, я, говорит, не брезговал, примал, надо и теперь, говорит, примать, чего посылает» [9, т. 10, с. 489]. «Терпеть надо», - делает вывод Евстигней [Там же]. Таким образом, в варианте начала романа, представляющего собой одну из попыток Толстого вернуться к исторической теме после «Анны Карениной», актуализируется библейский контекст, причем сюжет задуманного произведения мог проецироваться Толстым на сюжет Книги Иова.
Однако вряд ли призыв к терпению и покорности можно назвать смысловой доминантой, исчерпывающей смысл мотивов ветхозаветной книги в произведениях Толстого. Для Добролюбова было важно подчеркнуть, что забитые самодурами персонажи Островского не способны роптать, противостоять самодурам, т.е. изначально покорны и не возвышаются даже до Иова, ставшего образцом смирения, но все же дерзавшего обратиться к Богу с вопросами о справедливости. Для Толстого же семантика Книги Иова гораздо более сложна и многогранна. Недаром в философском трактате Толстого «О жизни» (1886-1887), в [«Речи о народных изданиях»] (1884), предназначавшейся Толстым для совещания о программе «Посредника», Книга Иова упоминается как один из наиболее трудных для понимания древних текстов.
Прежде чем перейти к рассмотрению того, какую роль играет имплицирование Книги Иова в драмах Толстого, напомним о связи этой ветхозаветной книги с драматургическими формами. На фоне других библейских книг она уникальна по своему сюжету, по затронутым в ней проблемам, по стилю и композиции. Исследователи не без основания сопоставляют Книгу Иова с произведениями величайших трагиков: Эсхила и Эврипида. В ней проявляется особое драматургическое начало, основная ее часть - это диалоги Иова с оппонентами, четырьмя его друзьями, а затем - речи Бога «из тучи», обращенные к Иову, и ответы Иова. Пролог, в котором повествуется о том, что сатана поставил под сомнение бескорыстность Иова-праведника и получил от Бога право испытать его, и эпилог, в котором обозначено торжество и вознаграждение мужественного страдальца, написаны прозой. Основная часть, диалоги Иова с собеседниками, рассматриваются в библеистике как стихотворный текст. Несомненен, наряду с драматургическим и полемическим талантом, и поэтический дар автора этой книги. Не отождествляя автора Книги Иова с ее героем, современная библеистика допускает, что «поэма в какой-то степени автобиографична» [6, c. 63].
Главная мысль Добролюбова в статьях о «темном царстве» - это вопрос, сколько же можно терпеть незаслуженное страдание. Но отсылка к образу терпеливого Иова неожиданно высвечивает другую, более важную грань драматургии А. Н. Островского. Это проблема теодицеи и даже намеки на иерофанию: Иов, как и Катерина в «Грозе», держит ответ перед Богом; в ветхозаветном тексте говорится, что «Господь отвечал Иову из бури» (Иов: 38, 1); о символике грозы и других небесных явлений в пьесе «Гроза» нет необходимости напоминать. Таинственные явления природы подвластны только Богу - таков один из важнейших выводов Книги Иова, и мимо этого аспекта не проходит, разумеется, Добролюбов, для которого это только суеверие, за что он и порицает жителей Калинова.
Проницательное сближение критиком конфликтов многих пьес Островского с метаситуацией Иова открывает глубинные интенции драматурга, высвечивает причины обращения русской драмы к проблеме «забитых людей», т.е. универсальное, онтологическое значение конфликта. Вторая важная причина сближения русской драматургии с Книгой Иова - диалогическая природа последней. Дискуссионная форма характерна для Книги Иова и пьес Островского, а тем более - пьес Л. Н. Толстого. Добролюбов также прибегает к этой форме в своих статьях, давая место обширным выпискам из других критиков, задавая вопросы и отвечая на них, представляя и опровергая возражения своих оппонентов. Сам критик говорит, что сводит «порицателей» и «хвалителей» Островского на «очную ставку» [2, с. 9]. Как и Книга Иова, статьи Добролюбова и пьесы Толстого насыщены мировоззренческой и религиозной полемикой.
В творчестве Толстого идейные и стилистические переклички с Книгой Иова обнаруживают не только повесть «Смерть Ивана Ильича» и незаконченные произведения конца 70-х и начала 80-х годов. Своеобразное продолжение ситуации Иова было дано Толстым именно в драматургической форме - в драмах «Живой труп» (1900) и «И свет во тьме светит» (1890-1902). Повесть Толстого «Ходите в свете, пока есть свет» (1884-1887) с ее драматизированным прологом под названием «Беседа досужих людей» примыкает к этим драмам по своей проблематике и, главное, по форме: обилию диалогов. В том же 1886 году, когда была закончена «Смерть Ивана Ильича», Толстой создал драму «Власть тьмы» и незаконченную пьесу [Драматическая обработка легенды об Аггее]. Еще одну «народную драму» - «Петр Хлебник» - Толстой начал писать в 1884 году, возвращался к работе над ней и в 1894 году, предназначая ее для домашнего спектакля, в котором должны были участвовать крестьянские дети и младшие дети Толстого. Произведения Толстого, созданные в 80-е и 90-е годы, остроконфликтны, подчеркнуто полемичны (как художественные, так и публицистические, как экзегетические, так и трактующие об эстетических вопросах). Конфликт веры и безверия, покорности Творцу и сомнения в его благости, противоречия между божеским и человеческим в душе героя, беспощадно подвергающего анализу все вероучение, даже само понятие праведности, - это участь толстовского героя, особенно героя драматургии этих лет («Живой труп», неоконченная пьеса «И свет во тьме светит», а также драматизированная повесть «Ходите в свете, пока есть свет», почти сплошь состоящая из диалогов о вере и предваряемая «Беседой досужих людей» о праведности и о самой возможности неукоснительного выполнения заповедей Христа в мирской жизни). Даже [Драматическая обработка легенды об Аггее] и пьеса «Петр Хлебник», предназначавшаяся для детей, опираются на сюжеты, близкие к сюжету Книги Иова (легенда об Аггее была известна Толстому из сборника А. Н. Афанасьева «Народные русские легенды»; «Петр Хлебник» имеет житийную основу).
Если в наброске к роману «Сто лет» Толстой вкладывает в уста Евстигнея, напоминающего Платона Каратаева, рассказ об Иове (Евстигней утешает невезучего, потерявшего близких и уже не надеющегося выбиться из нужды Корнея), то в драме «И свет во тьме светит» Сарынцев, богатый землевладелец, пользующийся уважением и дружбой всех окружающих, благополучный и счастливый в семейной жизни, сам отказывается от всех этих составляющих благополучия, потому что приходит к выводу, что живет не по-христиански. Порывает со своей средой и взыскующий правды Федя Протасов («Живой труп»). И Сарынцев, и Протасов остро переживают семейный разлад; с точки зрения Сарынцева, дети его гибнут нравственно в развращающей среде, Протасов вообще не видит возможности совместить заботу о семье с бескомпромиссными требованиями нравственного ригоризма (уйдя из семьи и, казалось бы, обретя искренне любящую подругу в лице Маши, он отказывается и от нее). Юлий, герой повести «Ходите в свете, пока есть свет», которую Толстой в подзаголовке определяет как «Повесть из времен древних христиан», также в конце концов отказывается от привычного образа жизни, от богатства и, разочаровавшись в своих взрослых эгоистичных детях, уходит в христианскую общину. Все эти три толстовских героя, без сомнения, автопсихологичны и могут быть сопоставлены с Семеном Касатским («Отец Сергий»), а также с Дмитрием Нехлюдовым («Воскресение»). Для всех этих произведений очень важна сюжетная модель метанойи и следующего за ней ухода от неправедной (с мирской точки зрения вполне правильной и успешной) жизни к праведной. При этом полное успокоение и праведную кончину автор дарит только Юлию, переменившему образ жизни уже в преклонных годах, Нехлюдова же и даже Касатского оставляет нравственно не сломленными, но и не защищенными от всех жизненных тягот и людского непонимания. Наиболее трагическая судьба, как известно, предназначена автором именно героям обеих автопсихологических пьес - самоубийство Протасова в «Живом трупе» и смерть Сарынцева от руки княгини, матери Бориса, хотя такая развязка осталась в кратком конспекте ненаписанного последнего, пятого действия пьесы «И свет во тьме светит». Но уже четвертое действие завершается полным отчаяния обращением Сарынцева к Богу: «Неужели я заблуждаюсь, заблуждаюсь в том, что верю тебе? Нет, Отец, помоги мне!» [9, т. 11, с. 273].
Повесть «Ходите в свете, пока есть свет» не была любимым авторским детищем, она вызывала у Толстого недовольство несовершенной, как ему казалось, формой. Толстой считал, что она написана им «не художественно - холодно». Он даже согласился (после некоторых колебаний) на вставки, сделанные Чертковым и, предположительно, другими лицами. Печатать тоже не спешил (первое издание в английском переводе (!) вышло примерно через три года после того, как работа над произведением была окончательно прервана, - в 1890 г.). Однако очень близкая к повести автобиографическая драма «И свет во тьме светит» (также не получившая окончательной авторской отделки, зато получившая название, перекликающееся с названием повести «Ходите в свете, пока есть свет») начата в том же году. Оппозиция света и тьмы играет огромную роль в толстовской драматургии 80-90-х годов, что видно даже из названий, содержащих лексемы «свет», «тьма» и их дериваты (включая название комедии «Плоды просвещения»). «Книга Иова представляет собой классический пример противопоставления света и тьмы» [7, c. 1031] и настоящую антологию этих образов. Эта оппозиция встречается на ее страницах много чаще, чем в других книгах Ветхого Завета.