Следует также обратить внимание на тот опыт теоретического осмысления сталинской модернизации, который уже в 30-е годы XX столетия оказался в центре внимания М.А. Лифшица и его единомышленников, группировавшихся вокруг журнала «Литературный критик» и именовавших себя «течением». Здесь опыт социалистического строительства, совершившего к тому времени, возможно, самые важные, но в то же время и самые первые шаги, предлагалось рассматривать как особую версию проекта модернизации. Хотя сам термин «модернизация» использовался нечасто, трактовка многих процессов в общественной жизни как признаков возвращения к классическому наследию, к идеалам Просвещения, фактически создавала довольно сложный и эффективный методологический арсенал, позволявший исследователю изучать послереволюционные события в СССР, сравнивая их с другими попытками модернизации [6].
Ретроспективно такое сравнение, отталкивающееся от наших дней, позволяет предположить, что если за сталинской модернизацией следует еще одна попытка, то преобразования 20-30-х годов не достигли своей цели или достигли ее лишь частично. Такое сравнение имеет чисто теоретический интерес и должно быть лишено любых идеологических оценок, так как достижения сталинской модернизации несомненны, и вопрос об их цене на весах истории всегда будет оставаться вторичным. Сталинская модернизация оказалась прочно связанной с подготовкой к войне, и если эта подготовка заслонила собой конечные цели преобразования («построение социализма в отдельно взятой стране» в марксистской терминологии), то на тот момент это было вполне оправданно, так как была возможность исчезновения и субъекта, и объекта модернизации. Подготовка к войне, а затем и послевоенное восстановление, с одной стороны, подтверждали эффективность сталинских методов мобилизации, опиравшихся на жесткий централизм в принятии решений. Но, с другой стороны, если существует идеальная модель модернизации, то она предполагает не только индустриализацию и урбанизацию, но и создание новой, более эффективной в сравнении с феодальной архаикой, системы управления. Демократия, принцип разделения властей, всеобщее избирательное право, независимая судебная система и т.д. - все это не декорации нового экономического строя, а важнейшие его элементы, необходимые для перехода от традиционного аграрного общества к обществу модерна. Подготовка к войне, сама война, послевоенное восстановление предполагали, что жесткий централизм в принятии решений будет оптимальной формой управления при решении задач мобилизации. И такой централизм не утруждал себя поисками новых форм, поскольку история России предоставляла разнообразный опыт отправления самодержавия, позволявший центру принятия решений подавлять политические интересы элиты при помощи обращения к массам, и наоборот, удерживать массы в повиновении, вступая в союз с элитой. Сталинская модернизация не прошла искушения самодержавием, вследствие чего уже после смерти Сталина и осуждения его политических методов все попытки воплотить в жизнь социалистическую демократию (марксистский синоним новой системы управления, характерной для обществ модерна) были отложены на неопределенное будущее. Этот отложенный статус был причиной того, что политическая элита СССР оказалась перед дилеммой: либо сохранить прежний режим управления, частично его улучшив, либо постепенно вводить те методы политического и экономического управления, которые уже доказали свою эффективность в западноевропейских странах. Правящий класс закономерно расслаивался на «консерваторов» (сталинистов) и «реформаторов» («демократов»), но и те и другие отчетливо осознавали, что ради сохранения политической элиты между двумя противостоящими сторонами необходимо поддерживать равновесие. Всю последующую историю сталинской модернизации следует рассматривать как поддержание баланса между «консерваторами» и «реформаторами», и выдвинутый в послесталинские годы тезис о мирном сосуществовании двух систем был в значительной мере применим и к внутренней политике СССР. Политические конфликты, своей масштабностью угрожавшие самой системе (разгром группы Молотова, Маленкова и Кагановича и радикальное обновление Президиума ЦК КПСС в 1957 г., устранение Н.С. Хрущева с высших партийных и государственных постов и др.), завершались не победой одной из сторон, а восстановлением равновесия. Но фактически поддержание такого равновесия означало сохранение мобилизационной модели управления, которая все в большей и большей мере не соответствовала новому уровню развития производительных сил и препятствовала формированию новых производственных отношений. Незавершенная сталинская модернизация привела к гибели той политической системы, которую она же и создала, и к гибели рожденного потребностями модернизации государства.
В настоящий момент серьезные научные исследования причин гибели СССР, как отечественные, так и зарубежные, встречаются очень редко. Едва ли к такого рода исследованиям можно отнести довольно многочисленную публицистическую литературу на данную тему, где эти причины сводятся к предательству идеалов социализма высшей партийной элитой или к злонамеренному влиянию враждебного Запада. Механизмы такого влияния, как и механизмы совершения предательства, остаются в этой публицистике не только не раскрытыми, но и недоступными самой смелой фантазии авторов этих сочинений. Что же касается указания на возможные объективные причины гибели СССР, то гораздо более серьезной выглядит попытка связать их с экологическими проблемами, с расточительным расходованием природных ресурсов [7]. Но если экологические причины и были в числе факторов, вызвавших гибель СССР, то они ни в коей мере не были единственными, о чем свидетельствует, например, более успешный опыт модернизации в КНР, где по общепризнанному мнению экологическая ситуация всегда была хуже, чем в СССР. Большое любопытство вызывают исследования С.И. Нефедова, который связывает гибель советского государства с определенными демографическими процессами [8; 9]. Мобилизационный характер первых этапов сталинской модернизации, необходимость формированной индустриализации требовала значительного увеличения городского пролетариата, который в первые десятилетия XX в. был весьма малочисленным. Образование критической массы городского населения было оборотной стороной медали форсированной индустриализации. Государство, бывшее инициатором индустриализации, оказалось не в состоянии предоставить новым горожанам ни цивилизованные условия труда, ни достойный уровень жизни. Правящий класс, судя по всему, осознавал эту проблему и первое время пытался решать ее за счет сельского населения, составлявшего в то время большинство. Но такое решение не могло не привести к губительным последствиям для экономики в целом. «Большой Террор» второй половины 30-х годов, если рассматривать его не применительно к самому правящему классу, а в его реальных масштабах, был направлен именно на городское население, воспринимавшее себя как преданного союзника правящего класса. Затем, в послевоенное время, данную демографическую проблему удавалось решать за счет продажи нефти, леса и других природных ресурсов, но поскольку производительность сельского труда уже была катастрофически низкой, то значительные объемы сельскохозяйственной продукции приходилось закупать на валютную выручку. Когда же цена на нефть резко упала, правящий класс оказался неспособен поддерживать уровень жизни городского населения даже на прежнем, весьма невысоком уровне, и был вынужден отказаться от своих политических и идеологических обязательств, связанных с представлениями о том, что СССР является государством для рабочих. Демографические процессы оказались неподконтрольными, а «Советский Союз был одним из многих социалистических государств, известных из истории различных эпох. Эти государства рождались, жили и умирали, повинуясь одному общему закону - закону демографических циклов». [9, с. 77]. Тем не менее очевидно, что демографические процессы в СССР, описываемые С.И. Нефедовым, были вызваны особенностями советской индустриализации, т.е., в конечном счете, характером сталинской модернизации.
Ю. Хабермас связывает причины распада СССР с процессами глобализации, но первичными считает не экономические, а политические процессы. Ключевое значение имеет в этом отношении понятие государственного суверенитета, так как то обстоятельство, что сталинская модернизация имела характер «догоняющих» преобразований, совпало по времени с возникновением международных экономических и финансовых организаций, с созданием корпораций, распространяющих свое влияние далеко за пределы тех стран, где они возникают, с формированием международных политических структур, т.е. с началом самой глобализации. В таких условиях национальное государство, располагающее мощным государственным аппаратом, получает очевидные преимущества для реализации социальной, политической и экономической модернизации. Залогом успешности модернизации становится наличие государственного суверенитета, т.е. «суверенно лишь такое государство, которое может внутри себя поддерживать спокойствие и порядок, а вовне de facto защищать свои границы. Во внутренних делах оно должно умело подавлять конкурирующие проявления силы, а в международных - утверждать себя в качестве равноправного конкурента» [10, с. 201-202]. Таким образом, в условиях глобализации - а первая половина XX столетия, с мировыми войнами, с интенсификацией процессов коммуникации, с приоритетом мировой экономики, уже была эпохой глобализации - достижение государственного суверенитета является необходимой предпосылкой успешности модернизации. Государственный суверенитет России и СССР был существенно ослаблен в двух мировых войнах, а также вследствие попыток решения программной задачи - создания государства нового типа, - что существенно затрудняло использование любого полезного опыта (как внешнего, так и времен Российской империи).
Сторонниками концепции гибели СССР Ю. Хабермаса являются А. Негри и М. Хардт, авторы знаменитой книги «Империя». Гибель советского государства описывается ими как закономерное следствие утверждения новой экономической и политической парадигмы, вызванной процессами глобализации. «Наше основное положение, в котором мы едины со многими исследователями советского мира, заключается в том, что система вступила в полосу кризиса и погибла из-за своей структурной неспособности выйти за рамки дисциплинарного управления, как в отношении способа производства, который являлся фордистским и тейлористским в своей основе, так и в отношении формы политической власти, которая представляла собой социалистический вариант кейнсианства, будучи, таким образом, просто системой, осуществлявшей модернизацию внутри страны и проводившей империалистическую политику в отношении внешнего мира. Это отсутствие гибкости в адаптации системы управления и производственного механизма к изменениям характера рабочей силы усилило сложности трансформации системы. Неповоротливый бюрократический аппарат Советского государства, унаследованный от длительного периода ускоренной модернизации, поставил власть в СССР в нетерпимое положение, когда она должна была реагировать на новые требования и желания, выражавшиеся возникавшими по всему миру субъективностями, сначала в рамках процесса модернизации, а затем и вне его пределов» [11, с. 259260]. Тем не менее, по мнению авторов «Империи», сама ускоренная модернизация в СССР была в целом успешной, хотя ее результаты не могли служить основанием для перехода к следующему этапу развития, к «постмодернизации». Одна из причин невозможности такого перехода заключается в том, что правящим классом в СССР оказался не пролетариат, а партийная и государственная бюрократия.
Авторы «Империи» обращают внимание на тот факт, что о своем господствующем положении бюрократия в СССР не могла объявить открыто. Но и скрытое господство бюрократии вызывало значительное сопротивление как со стороны пролетариата, так и со стороны прослойки, или интеллигенции. Хотя и с опозданием, но в СССР, как и на Западе, между этими классами происходило сближение и формировался новый класс, который правомерно назвать средним классом. «Даже в России и других странах, находившихся под советским контролем, требование повышения заработной платы и большей свободы развивалось в соответствии с ритмом модернизации. И также как и в капиталистических странах, здесь определился новый образ рабочей силы, которая теперь содержала в себе колоссальные созидательные возможности, основанные на развитии интеллектуальной мощи производства. Именно эту новую созидательную реальность, интеллектуально развитые массы с их жизненной силой, советские лидеры пытались запереть в рамках дисциплинарной военной экономики (угроза войны постоянно вызывалась в воображении) и загнать в тиски социалистической идеологии развития экономики и трудовых отношений, т.е. в рамки социалистического управления капиталом, что не имело более никакого смысла» [11, с. 261]. Именно этот новый класс самим способом своего существования в наибольшей мере соответствовал парадигме постсовременности. Но порожденная ускоренной модернизацией советская бюрократия полагала эффективными только мобилизационные механизмы, которые применительно к среднему классу были совершенно несостоятельны. Сама парадигма постсовременности вызывала у советской бюрократии панический страх, так как все, что выходило за рамки представлений о государственном суверенитете, воспринималось как неизбежно погружение в социальный и экономический хаос.
Таким образом, все существующие на данный момент концепции гибели СССР указывают на причины, коренящиеся в характере и особенностях сталинской модернизации. Это противоречит расхожему представлению, связывающему с предшествующими крушению советского государства десятилетиями состояния стабильности и относительного благополучия. Но стремление обыденного сознания отказаться от признания логической ошибки post hoc, ergo propter hoc («после этого, значит по причине этого») и связать гибель СССР с внутренней и внешней политикой второй половины 80-х годов может привести и к другим, еще более серьезным последствиям. Как безоглядная апологетика сталинской модернизации, так и ее исключительно негативная оценка не только в равной мере ошибочны, но имеют один весомый нравственный изъян. За сталинскую модернизацию уплачена слишком большая цена, чтобы можно было отказываться от изучения ее исторического опыта.
Литература
сталинский модернизация война социализм
1. Соловьев С.М. Публичные чтения о Петре Великом. М.: Наука, 1984. 235 с.
2. Ключевский В.О. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М.: Наука, 1968. 524 с.
3. Маркс - Даниельсону, 10 апреля 1879 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1964. Т. 34. С. 287-293.
4. Зильберман Д.Б. Православная этика и материя коммунизма. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2014. 256 с.
5. Немцев Мих. Коммунизм как высший этап «истернизации»: Д.Б. Зильберман о русской культурной традиции и советском обществе // Зильберман Д.Б. Православная этика и материя коммунизма. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2014. С. 217-253.
6. Арсланов В.Г. Постмодернизм и русский «третий путь». Tertium datur российской культуры XX века. М.: Культурная революция, 2007. 656 с.
7. Ульянов В.М. Кризис СССР. Причины и последствия. М.: Диалог-МГУ, 1999. 91 с.
8. Алексеев В.В. Нефедов С.И. Гибель Советского Союза в контексте истории мирового социализма // Общественные науки и современность. 2002. №6. С. 66-77.
9. Нефедов С.И. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Екатеринбург: Изд-во УГГУ, 2005. 543 с.
10. Хабермас Ю. Вовлечение другого. Очерки политической теории. СПб.: Наука, 2001. 417 с.
11. Хардт М., Негри А. Империя. М.: Праксис, 2004. 440 с.