Сталинская модернизация как исторический опыт
Общепризнано, что Россия в своей истории прошла, самое меньшее, через четыре попытки модернизации, и во всех четырех случаях имеются основания говорить о «революции сверху»:
1. Преобразования Петра I, предполагавшие создание передовых для того времени отраслей промышленности (кораблестроительной, литейной, оружейной и т.д.) и их соединение с наукой, институциализированной в виде новых административных формаций (цифирные школы, школа математических и навигацких наук, проект академии наук).
2. Великие реформы середины XIX столетия, включавшие в себя помимо аграрной реформы («освобождения крестьян»), не без оснований оцениваемой в качестве неудачной, и формирование более гибкой модели взаимодействия науки, общества и государства (редакционные комиссии как опыт деятельности научных экспертных сообществ, Императорское училище правоведения, стоявшее у истоков судебной реформы, дискуссии вокруг университетского устава 1863 г., первые антропологические общества и т.д.).
3. Индустриализация, коллективизация, культурная революция 20-30-х годов XX в., когда субординация научных, технических и промышленных задач осуществлялась при явном приоритете военно-политических целей, а научно-техническому творчеству в условиях административно-командной системы были предоставлены неограниченные ресурсы.
4. Постсоветская модернизация, начало которой было бы правильно датировать политикой «перестройки» второй половины 80-х годов XX в., а причины ее неудачного и драматического характера, помимо прочего, коренятся в резком падении престижа научного знания и социальной инфляции науки как социального института.
Предметом данной статьи является третья попытка модернизации, или сталинская модернизация. Очевидно, что именно эта «революция сверху» была определяющей в построении общества социализма, и критическая оценка исторического опыта сталинской модернизации, со всеми ее отрицательными и положительными аспектами, имеет весьма важное значение для современных наук об обществе и человеке. Существующие на данный момент оценки сталинской модернизации весьма разнообразны и в конечном счете зависят от общего отношения к опыту построения социалистического общества в СССР. Само же это отношение выражается чаще всего в трех модальностях. Во-первых, многие критики отказываются признавать исторический опыт СССР социалистическим, и, как следствие, причиной неудачи этого опыта считается характер сталинской модернизации, в ходе которой необходимое для социализма сочетание политической и экономической демократии не могло быть достигнуто. Во-вторых, если и признается движение СССР по пути социалистического строительства, то неудачи этого строительства относятся на счет исторической отсталости страны; именно ею объясняется в данном случае характер сталинской модернизации со всеми ее эксцессами. Третья модальность выражается в теориях «перерождения» социализма в СССР, и причиной этого «перерождения» является именно сталинская модернизация, оказавшаяся неспособной ответить на вызовы времени. Иными словами, при всем разнообразии мненийи оценок сталинская модернизация остается ключевым моментом для понимания особенностей исторического развития нашей страны в XX в., и оценка ее характера и особенностей, свободная от идеологической предвзятости, неизбежной в предшествующие десятилетия, является в данный момент крайне важной.
Первой характерной чертой, на которую следует указать с самого начала, является тот факт, что, как и предшествующие попытки модернизации, сталинская модернизация была «догоняющей модернизацией». Представление о «догоняющем» или «запоздалом» развитии России было впервые сформулировано историком С.М. Соловьевым в «Публичных чтениях о Петре Великом» (1872): «Простые условия детских перегонок и конских скачек не могут быть сравниваемы с необыкновенно сложными условиями исторического развития народов. Русский народ не отстал по своему развитию от других европейских народов, а только запоздал на два века, благодаря тем неблагоприятным условиям, которые окружали его со всех сторон до самого Петра. Разница двух понятий очевидная: отсталость нашего народа предполагает в нем меньшие внутренние силы, меньшую способность к развитию сравнительно с другими народами Европы, а запоздалость - только менее благоприятный исход этого развития благодаря чисто внешним влияниям» [1, с. 209]. В соответствии с представлениями С.М. Соловьева, Россия, как и другие европейские страны, является составной частью христианской цивилизации и разделяет с ней общую судьбу. Отставание России от ведущих стран Европы имеет количественный, а не качественный характер, и поэтому в принципе может быть преодолено. В то же время ученик С.М. Соловьева В.О. Ключевский был убежден, что проблема отставания России от Европы имеет глубокую связь с противоречием между Западом и Востоком. Хотя Россия и принадлежит к христианской цивилизации, но азиатский Восток оказал глубокое воздействие на ее историческую судьбу, вследствие чего преодоление отставания посредством движения по тому же самому пути, по которому ранее шли европейские страны, не позволит догнать Запад, хотя и принесет немало пользы. У России свой путь в истории, и непонимание своеобразия ее судьбы как раз и является причиной того, что догоняющая модернизация оборачивается неудачей. «Закон жизни отсталых государств или народов среди опередивших: нужда реформ назревает раньше, чем народ созревает до реформы. Необходимость ускоренного движения вдогонку ведет к перениманию чужого наскоро» [2, с. 318]. Именно поэтому реформы Петра I и Александра II, по убеждению В.О. Ключевского, свелись в конечном счете к поверхностным заимствованиям. В результате этих модернизационных преобразований Россия не только не преодолела отставание от Европы, но и увеличила его, привнеся в русскую социальную жизнь такие характерные черты, как бюрократизация государственного аппарата, неразвитость правовых механизмов, беззащитность индивида перед произволом чиновника, отсутствие элементарного гражданского общества. Итогом догоняющей модернизации стал и тот факт, что правящий класс утратил историческую ориентацию и, как следствие, способность решать ключевые социальные проблемы.
Позицию и С.М. Соловьева и В.О. Ключевского можно рассматривать как естественную реакцию на неравномерность экономического, политического и культурного развития различных стран и народов. Эта неравномерность выражается не только в количественных характеристиках, которые позволяли бы определить, на сколько десятилетий или столетий отстает та или иная страна, но и в качественных параметрах, определяющих формы исторического развития и его характер. В этом отношении и догоняющая модернизация могла приобретать различные формы, и особенностью России было то обстоятельство, что, начиная с преобразований Петра I, именно правящая элита брала на себя обязательство преодолеть отставание. В России догоняющая модернизация приобретала форму «революции сверху», тогда как модернизация в странах Запада, которая, казалось бы, должна была служить образцом для подражания, оказывалась в большинстве случаев инициативой со стороны гражданского общества, «третьего сословия», а правящий класс был вынужден поддерживать эту инициативу, когда не мог ей сопротивляться. Свободный рынок, избирательная система, судопроизводство, предполагавшее равенство сторон, и многое другое выступало в качестве естественного следствия всего хода исторического развития, тогда как в России если эти элементы общества модерна и вводились, то обязательно в принудительном порядке, по инициативе сверху, в результате чего органика социального бытия, сохранявшая феодальную архаику, постепенно, как правило, эти новые элементы в себе растворяла. Эксцессы насилия в «революциях сверху» были вызваны именно неспособностью правящего класса оставить раз и навсегда это архаическое начало в прошлом. В то же самое время правящий класс в России, выступая инициатором преобразований, необходимость которых в целом поддерживалась общественным мнением, сумел использовать даже срывы своих модернизационных проектов для укрепления господствующего положения. Очевидно, что в России еще во времена Петра I были разработаны специфические технологии удержания власти, позволявшие эффективно уходить от ответственности. Правящий класс России в ХУШ-Х1Х столетиях возлагал на себя «миссионерскую» роль, выражавшуюся в том, что бюрократическая элита непрерывно либо готовила новые преобразования, либо пыталась их проводить в жизнь. Правящий класс России в эти столетия никогда не занимал естественной консервативной позиции, направленной на сохранение существующего положения вещей и своего господствующего положения, но всегда стремился сочетать свой консерватизм с реформизмом и даже революционностью. Поэтому революционный консерватизм сталинской бюрократии мог опираться на уже существовавшие политические технологии.
Тот факт, что все попытки модернизации в России были разновидностями «революции сверху», предопределил обратную последовательность преобразований: инициативы правящего класса не были ответом на потребности гражданского общества; наоборот, эти инициативы были направлены на регулирование развития гражданского общества его потребностей. Власть по умолчанию признала за собой право определять, какие потребности развивающегося общества являются приемлемыми, а какие не являются. Положение правящего класса при любых последствиях преобразований должно было оставаться незыблемым, и поэтому любые проекты модернизации оказывались непоследовательными и обреченными на неудачу. «Революция сверху» требовала гораздо больших затрат и ресурсов, нежели простое удержание власти, но в конечном счете эта революция останавливалась там, где сохранение господствующего положения оказывалось под угрозой, а затраты неизбежно становились напрасными.
Именно поэтому «догоняющая» модернизация в России всегда начиналась с идеи создания самостоятельной крупной промышленности, и в этом отношении преобразования Петра I мало чем отличались от сталинской индустриализации. Эта промышленность должна была, согласно представлениям инициаторов преобразований, появиться за весьма короткие сроки и главным образом по воле правящего класса, тогда как в Европе, служившей образцом для подражания, крупная промышленность формировалась столетиями. Разумеется, идея форсированной индустриализации предполагала мощную государственную поддержку крупному промышленному капиталу, особенно в XIX столетии (в эпоху преобразований Петра I и в годы сталинской модернизации эта поддержка была в основном административной, в виде безлимитного политического кредита). Но за такую поддержку пионерам крупной индустрии приходилось платить отказом от политической активности, что оборачивалось деформацией социальной структуры общества. Более того, «искусственное» создание крупного промышленного капитала привело к «естественному» разрыву между промышленной и аграрной сферами. В странах Европы, где подобный разрыв не случился, именно естественное единство аграрной и промышленной сферы приводило к образованию таких элементов нового экономического строя, как свободный рынок труда, пролетариат, мелкая промышленность, мелкая торговля и т.д. Естественный процесс социального расслоения аграрной сферы предопределял появление беднейших слоев на рынке труда (вместе с образованием самого этого рынка), а более богатые слои сельского населения находили себе применение в сфере мелкой промышленности и торговли. В России же аграрная сфера долгое время успешно избегала аналогичного социального расслоения и сохраняла свою архаичную общинную структуру. Естественные процессы ее разрушения были заторможены настолько, что в XX в. разрушение общины оказалось уже политической задачей (вначале в рамках реформ П.А. Столыпина, а затем - сталинской коллективизации). Таким образом, все естественные предпосылки развития нового экономического строя были искажены, и эта особенность исторического развития России не ускользнула от внимания К. Маркса: «Возникновение сети железных дорог в ведущих странах капитализма поощряло и даже вынуждало государства, в которых капитализм захватывал только незначительный верхний слой общества, к внезапному созданию и расширению их капиталистической надстройки в размерах, совершенно не пропорциональных остову общественного здания, где великое дело производства продолжало осуществляться в унаследованных исстари формах. Не подлежит поэтому ни малейшему сомнению, что в этих государствах создание железных дорог ускорило социальное и политическое размежевание, подобно тому как в более передовых странах оно ускорило последнюю стадию развития, а следовательно, окончательное преобразование капиталистического производства» [3, с. 291]. Если с точки зрения марксистской социальной теории над базисом новых экономических отношений постепенной складывается надстройка новых политических, правовых и социальных отношений, то в России, наоборот, капиталистическая «надстройка» усилиями правящего класса насаждалась на архаический экономический базис.
Марксистская риторика, служившая идеологическим обеспечением сталинской модернизации, не должна вводить в заблуждение, когда сталинские преобразования преподносятся как уникальные, не имевшие аналогов в истории. Нерешенные задачи двух первых модернизаций должны были быть решены в рамках сталинской модернизации. В то же время и марксизм не был для решения этих задач ложной идеологической формой, искажавшей реальное положение дел. Рассматриваемый его российскими адептами как философия действия, а не созерцания, он в качестве формы идей лучше всего подходил для обоснования и решения проблем модернизации. И если у идей, как и у людей, есть своя судьба, то совершенно неслучайно, что именно в России марксизм нашел свое практическое применение и вырос из социальной теории, одной из многих в западноевропейской культуре, в идеологическую систему, овладевшую умами широких масс и поэтому превратившуюся в материальную силу. Идея модернизации, т.е. перехода от старого феодального общества к обществу модерна, в марксистской оболочке оказалась идеей построения социализма в отдельно взятой стране. И хотя сама эта идея была, как показал дальнейший ход истории, утопией, именно марксизм стал той теорией, которая смогла объяснить смысл многих характерных для модернизации процессов, таких, например, как урбанизация населения или формирование позитивного отношения к научно-техническому процессу. Взаимная дополнительность марксизма и процессов модернизации («вестернизации») убедительно раскрыта в книге Д.Б. Зильбермана «Православная этика и материя коммунизма» [4], хотя в том, что касается преемственности между различными попытками модернизации России, в данной книге очень много преувеличений и сомнительных утверждений. В частности, изображаемая трансляция принципа «византизма» (по мнению многих исследователей, бывшего главным препятствием для различных попыток «революции сверху») на русскую культурную почву оказывается «сильным упрощением действительного исторического процесса. В частности, нет убедительного ответа на принципиальный вопрос: как именно произошла трансляция из поздней Византии не просто христианской доктрины, но именно космократического принципа деятельности? Кто был агентом и посредством каких массовых практик? Едва ли для этого было бы достаточно «стажировок» монахов из России в греческих монастырях. Зильберман выявляет в прошлом такого агента героической религиозности и одновременно социальной модернизации, т.е. «разрушения» архаического деревенского уклада в России - бродячие артели с исихастами - «шалопутами» в составе… но это не убедительное решение. Более подробная разработка этой темы должна была войти в следующее, так и не написанное исследование» [5, с. 225].