Переводчики-исследователи отмечают: «В сущности, ЭЙМИ представляет собой эпическое описание человеком своего трансцендентального опыта. Языческий загробный мир живой человек посещал в Энеидах; христианский - у Данте; в наши дни в России, поклоняющейся науке, символ которой - машина, загробная жизнь отдана в распоряжение человечества; таким образом, автор ЭЙМИ погружается не в Преисподнюю и не в Ад, но в царство призраков, измученных машиной власти и одержимых злыми духами, в невероятный, но реальный немир под названием С.С.С.Р.» [Фещенко, Райт 2013: 34].
Мысль автора понимается сегодня однозначно: «Поездка Каммингса в 1931 г. в СССР закончилась разочарованием и книгой «Eimi», где СССР («не - цирк нелюдей») представлен как еще одна «огромная камера», лишенная смеха, радости, цвета, жизни, современный аналог Дантова ада, в изображении которого основное место уделено противопоставлению художника-индивидуалиста и не признаваемого Каммингсом общественного, социально ангажированного, коллективного» [Тлостанова 2013: 91]; « «EIMI» - это повествование о сошествии в ад и счастливом возвращении обратно к жизни» [Ошуков 2012: 192].
Трэверс: от тюрьмы и от сумы…
В отличие от носителей миссии, ехавших в СССР за новой правдой, последней истиной и понятным счастьем, неангажированный идеологически Каммингс ехал сюда как наблюдатель, не как паломник, а турист, но - турист-писатель. К этой же категории гостей советской России относилась и Памела Линдон Трэверс, посетившая СССР в 1932 г. «Ни в малой степени не будучи «политическим паломником», Трэверс, похоже, отправилась в Советский Союз из духа авантюризма; и, кроме того, как и другие писатели и журналисты, которые составляли значительную часть иностранных гостей, она, несомненно, знала, исходя из вкусов издательской индустрии 1930-х годов, что книга о такой поездке, вероятно, вызовет интерес» [Fitzpatrick 2008: 234]. «Московская экскурсия» - первая книга ставшего впоследствии известным автора - была о России: в 1933 г. письма-очерки Трэверс были опубликованы в журнале «The New English Weekly», годом позже вышли отдельной книгой [Мяэотс 2015]. На русском книга появилась только в 2016 г. [Трэверс 2016].
Столь независимой поездки, как у Каммингса, ей организовать не удалось - Трэверс купила туристическую путевку и поехала с группой, в которой, кажется, была единственным человеком, равнодушным к политике и социальному устройству новой России. «Интурист», организовывавший поездку, работал с рядовыми экскурсантами плотно: уже на корабле их ждали плакаты, правильная литература и показ советских фильмов. На земле сопровождение гидами-переводчиками было практически обязательным, а отклонение от предписанных маршрутов - крайне нежелательным. Но любопытство и изобретательность молодой писательницы не знали пределов, и время от времени ей удавалось оторваться от гидов.
Трэверс сама осознает, как мало она понимает; материалом ее книги становятся скорее эмоции. В конечном счете книгу как целое создает не совокупность фактов, а постепенно нарастающее в объеме и убедительности состояние (странствие души больше, чем странствие тела).
Не желая ни поддаваться, ни спорить с советской пропагандой, Трэверс пытается выйти за рамки тематики и оптики «Интуриста». Что она видит за этими рамками?
Ну вот, началось единение. Унылость, всеобщая серость, совершенная одинаковость людей проникают и в нас. Мы заражаемся привычкой, которую замечаем в каждом встреченном нами русском: жить вполсилы, сберегая драгоценную энергию, и учимся терпеть, терпеть, терпеть. Нас засасывает машина, мы словно попали в зубцы гигантской шестеренки <…> люди, серые и едва различимые <…>, кажутся пришельцами с другой планеты (50-51) Далее в разделе в скобках даются номера страниц по изданию [Трэверс 2016]..
Сквозными мотивами становятся пустота, серость, тусклость, полумрак, холод, тягостное молчание, люди-тени. Привилегированные места внимания: кладбище Александро-Невской лавры, захоронения царей в Петропавловской крепости, «кремлевская гробница» (Мавзолей) - и описание настойчивой демонстрации повсеместного счастья: на фабрике, в тюрьме, в яслях.
Даже величественная Дворцовая площадь не радует:
Над всем этим довлеет ощущение смерти, иностранное великолепие кажется навязанным извне, а не выросшим из этой болотистой земли. Ветер несется над мертвыми (52).
Оживляется Трэверс как раз на кладбищах. Кладбище в Александро - Невской лавре было «изрядно запущенное, с разоренными надгробиями» (61), и тем не менее:
Мы присели на ободранный памятник, освещенный желто-зелеными лучами; листья роняли нам за шиворот нежные капли дождя. Тишина окружала нас, ограждая от монотонной городской суеты (61).
Это пространство вовсе не серо и не безличностно:
Советское кладбище (где похоронены только самые достойные), и правда, - шедевр. Оно расположено на территории Александро - Невского монастыря и на первый взгляд похоже на священные захоронения маори (62-63).
Размышления о людях развлекают Трэверс не меньше, чем переживание ландшафтов, и приводят к неожиданным выводам о природе советского человека: «Без принципов в России вы все равно что покойник» (84). После встречи с портретами Рембрандта в Эрмитаже Трэверс понимает:
Вот чего не хватает в России - личного во взгляде! Повсюду тут встречаешь лица застывшие и невыразительные, а глаза стеклянные и пустые. И опасные тоже: под влиянием настроения - жестокого или фанатичного - они способны на что угодно. Как хочется видеть личности, а не личины - многократно тиражированные советские маски! (85).
Если использовать определения Каммингса, то вокруг «нелюди» («Какой-то силуэт отделился от толпы и, словно призрак, направился ко мне» (89)), которые не дают жить:
На все один ответ - отказ. Это тюрьма! Россия - сплошное отрицание. Попроси - и тебе откажут (98).
И (независимо от Каммингса) специально отмечено, что в поезде Ленинград - Москва двойные окна намертво закрыты.
Наблюдаемая жизнь парадоксальна.
Самое счастливое место, которое я видела в России, - это московская тюрьма. <…> Несмотря на грязь и невзрачность обстановки, лица заключенных сияли радостью. А почему бы и нет? Антиобщественный поступок, который привел их за решетку, стал для них глотком свободы, позволив вырваться из общей массы. Проявление индивидуальной воли, видимо, воспринимается в России так же, как приступ запоя на Западе: это огонь, который очищает (108-108).
Книга имеет как бы две кульминационных точки. Одна кульминация - советская, и это, конечно, Мавзолей:
Жалкое зрелище вызывает сострадание: бренное тело, сохраняемое вопреки воле покойного и вопреки всем законам. Это не смерть, ведь смерть - быстрая и немедленная. Это - ничто (116).
Другая - асоветская, это театральная постановка:
Театр - единственное место, где они становятся свободными людьми и не ведут себя как члены групп, ячеек и советов Спектаклем, который показался Трэверс островом свободы, был «Гамлет» -- прав-да, поставленный Н. П. Акимовым, где вся логика шекспировского действа мотивируется пьянством героев: «Мы ставили себе задачей в первую очередь дать оптимистический, бо-дрый и жизнерадостный спектакль “Гамлета”» [Акимов 1978: 120]. (173).
Возвращение Трэверс из-за границы также напоминает возвращение из царства мертвых:
Мы, англичане, из последних сил стараемся поддерживать в себе искреннее восхищение, а русские упорно стоят на своем. Суждено ли нам вернуться к нормальной жизни? Цветущие кусты утесника в темных ложбинах, стада, утопающие по колено в траве; ярко-зеленые поля Ирландии, где в ежедневном преображении трава становится плотью - существует ли все это на самом деле или сохранилось только в моей памяти? О боже… (176).
Однозначного впечатления от поездки у Трэверс не осталось: она колеблется между метафорами театра, смерти, армии, тюрьмы, религии. Вступления к книгам часто пишут в последнюю очередь, и это высказывание из вступления к ее «Московской экскурсии» скорее представляет собой итоговые размышления:
Нельзя не восхищаться мужеством и стойкостью нации, решившей ограничить свою жизнь лишь материальной стороной. Впрочем, восторги не стоит доводить до крайности. Вера в личность и в расширение человеческих возможностей не позволяет нам восхищаться механизированным государством, как бы прекрасно оно ни было спланировано. Рационализация, доведенная до своего логического завершения, может означать только смерть. Разложив что-то на составные части, мы не поймем целого; расчлененное тело не объяснит нам, как в него вдохнули жизнь (12-13).
Опыт преодоления кажимости
Было бы ожидаемо, что тексты, созданные профессиональными писателями, кроме всего прочего обладали бы художественной убедительностью. Но художественность текста предполагала и его неодномерность, наличие скрытых (порой - непредусмотренных и незамеченных самим автором) смыслов. М. Рыклин замечает, что существует «особая логика кажимости, увиденная, но не прочитанная Жидом, не включенная в его обвинительный акт. Порядок кажимости, видимости не проистекает из порядка известных ему причин: «все кажется таким замечательным»; «однако налицо факт: русский народ кажется счастливым» и т.д.». Комментируя это, Рыклин предлагает интерпретацию, неожиданно выводящую к теме смерти: «В те годы планка простого выживания была поднята в СССР необычайно высоко. Жид видит людей уже после смерти, но судит о них по критериям жизни: условный рефлекс кожи лица представляется ему поэтому признаком счастья» [Рыклин 1993: 115].
Как видим, использование «коэффициента кажимости» для текстов political pilgrims может дать неожиданный результат. Для Каммингса и Трэверс как раз пробиться через кажимость представляется главной задачей. Что оказывается за этим занавесом? Смерть, существующая не столько на уровне темы, сколько на уровне дискурса. К 1930-м годам относится и следующее замечание Б. Брехта. На указание В. Беньямина, что у него есть друзья в СССР, «тот ответил: «На самом деле у меня там нет друзей. У москвичей тоже нет друзей, как и у мертвых их не бывает»» [Дэвид-Фокс 2015: 512].
Кажется, непосредственно в 1930-е годы все это произвело большее впечатление на авторов, нежели на читателей. Изменившееся время (и новый опыт культуры) в XXI в. по-другому расставляет акценты в текстах.
Непосредственно после выхода из печати роман Каммингса представлялся критикам старомодным: «В поэзии, как и во всем остальном, традиционный индивидуализм девятнадцатого столетия, пусть даже выраженный языком двадцатого века или замаскированный современными жестами, остается трагически устаревшим» [Ошуков 2012: 195]. В чем тогда только не упрекали автора: в антиколлективизме, в непонимании великой идеи, в антиинтеллектуализме и одновременно в намеренном усложнении формы. Политически, идеологически и эстетически книга оказалась неприемлема. Хотя уже аннотация на обложке первого издания предупреждала: «На глубинном уровне «EIMI» - это эпическая реакция человека на трансцендентный опыт» [Там же: 196].
Странное и произвольное сравнение дневников случившихся с разницей больше чем в полвека путешествий в Россию Каммингса и Льюиса Кэрролла, проведенное современным американским поэтом, позволяет выявить принципиальную новизну каммингсовской поездки - Кэрролл смотрит вокруг, Каммингс смотрит в себя, проверяет, как этот мир отражается в нем. «Это завораживающе интересно, как одни и те же поезда доставляли этих путешественников в одно и то же место и одновременно в такие разные места - по-видимому, так же внутренне отличались и места возвращения» [Welch 2006]. Упреки в том, что Каммингс не понял того, что увидел, - нерелевантны, ибо для автора важна была попытка примерить этот мир к себе, соотнести его со своим представлением о человеке. Главное слово здесь - опыт, и это то, что делало книгу непривлекательной для современников и делает ценной для нас. Он должен был это сделать. Советская Россия представлена как судьба и опыт. В его книге не было нападок на коммунизм, здесь был честный ужас перед расчеловечиванием человека, превращения его в массу - просто в России процесс был более явным и быстрым. Каммингс увидел «нового человека» как мертвого и ужаснулся.
О том же шла речь в великих произведениях на русском языке - «Чевенгур» Андрея Платонова или «Чем люди мертвы» Сигизмунда Кржижановского написаны уже в конце 1920-х годов. Российские авторы знали об этом воздухе, который пахнет смертью, больше. То, что писали они, мы смогли прочитать только много лет спустя. Однако появляется следующий вопрос - как эти книги могли быть восприняты современниками? Не формируются ли latencies прежде всего самим отказом слушать, и лишь затем наступает утрата способности говорить?
Катастрофический опыт ХХ в. привел к новому ощущению времени, к новому способу его проживания. Latencies как феномен послевоенного времени, по Гумбрехту, размечают пути трансформации культуры, свидетельствуют ее новое состояние, когда «индивидуальные чувства исчезли и latencies начали распространяться как среда обитания, как общее настроение» [Gumbrecht 2013: 23]. Подобный процесс, как мне кажется, можно предположить в советской культуре раньше, уже в 1930-е годы, причем этот случай особенно интересен тем, что поддается описанию извне, со стороны сторонних наблюдателей, поскольку именно тогда происходит «разсинхронизация» западной и советской культуры. И мы оказываемся перед новой большой проблемой: можно ли на этом уровне говорить о социальной репрессии культурного опыта и / или культурной судьбы?
Литература
1. Акимов 1978 - Акимов Н.П. О постановке «Гамлета» в театре им. Вахтангова // Акимов Н.П. Театральное искусство. Т 2. Л.: Искусство, 1978. С. 119-154.
2. Арьес Ф. - Арьес Ф. Человек перед лицом смерти / Пер. с фр. В. Ронина. М.: Изд. группа «Прогресс» - «Прогресс-Академия», 1992.
3. Деррида 1993 - Деррида Ж. «Back from Moscow, in the USSR» // Жак Деррида в Москве: деконструкция путешествия. Пер. с фр. и англ. / Предисл. М.К. Рыклина. М.: РИК «Культура», 1993. С. 14-81.
4. Добренко 2014 - Добренко Е. Сталинская культура: города и годы (Обзор новых книг) // Новое литературное обозрение. 2014. №2 (126). Цит. по электрон. версии. URL: http:// magazines.russ.ru/nlo/2014/126/37 d.html.
5. Дэвид-Фокс 2015 - Дэвид-Фокс М. Витрины великого эксперимента. Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы / Пер. с англ. В. Макарова. М.: Нов. лит. обозрение, 2015.
6. Копелев 1998 - Копелев Л. Умершие приказывают - жить долго! / Пер. с нем. А. Егоршева // Иностранная литература. 1998. №2. Цит. по электрон. версии. URL: http:// magazines.russ.ru/inostran/1998/2/kopel03.html.
7. Мандельштам 1991 - Мандельштам О.Э. Шум времени // Мандельштам О.Э. Собр. соч.: В 4 т. Т 2. М.: Терра, 1991. С. 45-108.
8. Мяэотс 2015 - Мяэотс О. «Московская экскурсия» Памелы Трэверс // Октябрь. 2015. №8. С. 144-173.