СОВРЕМЕННЫЕ НЕОЛОГИЗМЫ С СУФФИКСОМ -ЩИН-
А.В. Флоря
Предмет данной статьи - потенциальные слова, образованные в недавнее время при помощи суффикса -щин-. Общеизвестно, что они обладают негативной коннотацией и связаны преимущественно с общественно-политическими контекстами. Данная модель активизировалась после советской эпохи. Особенности таких слов в современный период, следующие: они сохраняют типический и обобщающий характер, но он ослабляется из- за их чрезмерной распространенности; такие слова превращаются в стереотипы; в них выражается скорее массовое раздражение граждан, чем подлинный интерес к социальным проблемам.
Ключевые слова: словообразование, потенциализм, суффикс -щин-, экспрессивность, антропоним, коннотация.
суффикс щин негативная коннотация политический
“Щина” - это вам не “изм”. Достоевщина, есенинщина, сталинщина радикально отличаются от байронизма, гитлеризма или ницшеанства. История этого суффикса могла бы составить примечательную главу в истории русской духовной культуры.
Юрий Буйда. Щина
В своей статье мы рассмотрим неологизмы, образованные в последние 40 лет по продуктивной модели с суффиксом -щин-. В качестве неологизмов они относятся к потенциализмам, т. е. легко образуются при необходимости и также легко забываются при изменении историко-культурных условий, при исчезновении органичных для них контекстов, обычно не включаются в толковые словари (если, конечно, не входят в язык) и создаются разными людьми независимо друг от друга. То есть у слова обломовщина есть номинальный автор. Его придумал И.А. Гончаров, подхватили Н.А. Добролюбов и А.В. Дружинин (заслуга первого больше, потому что он исследовал феномен обломовщины и вынес это слово в заглавие своей статьи). Но создать такое слово мог бы почти кто угодно, зная фамилию Обломов.
Постепенно таких слов становилось всё больше, и они имели два устойчивых смысла - типичность и отрицательную коннотацию.
Образно и весьма иронически об этом пишет Ю. Буйда: «Когда суффикс “щин” - эта жутковатая ведьмина метла - сопровождал “пугачевщину” или “бироновщину”, это одно дело, но когда “щинили” культуру, тем самым низводя ее до явлений иного рода и порядка, преображая наконец в нечто, ничего общего с культурой не имеющее, - тут вылезало что-то дьявольское, причем вылезало усилиями власти и безвольного общества (...) В России удостоиться “щины” равнозначно сопричислению лику демонов» [1]. Это сказано очень экспрессивно и не очень справедливо. Степень выраженности негативной коннотации зависит от основного смысла, заложенного в имени (или просто в корне, если это не антропоним). Конечно, чуковщина более безобидна, чем ежовщина, и в отличие от последней, не «равнозначна сопричислению лику демонов».
В дореволюционный период такие слова означали народные движения, бунты, восстания по имени их предводителей: хованщина, разинщина, пугачевщина, позже, наверное, махновщина. Слово улялаевщина - заглавие поэмы И. Сельвинского - в том же ряду («Иуже расплывались Пугачев и Разин / Под улялаевщины гул»). Другая типичная семантика - режимы реакционных правителей: аракчеевщина или упомянутая бироновщина. (Если брать не антропонимы, то наиболее известный пример - семибоярщина, по аналогии с которой в постсоветский период возникла семибанкирщина.)
В XIX в. такие слова были единичны. Когда это бывали антропонимы, они образовывались от имен и реальных лиц, и литературных персонажей, преимущественно не самых положительных - ни- колаевщина (по отношению к Николаю I), аракчеевщина, чаадаевщина, толстовщина, хлестаковщина, маниловщина, чичиковщина, обломовщина, шигалевщина и др. Эти слова имели негативные коннотации. П.Я. Чаадаев и Л.Н. Толстой к отрицательным личностям, конечно, не относятся, но их имена употребляли в порицающем смысле лица с консервативными и просто реакционными взглядами.
В конце XIX в. и в начале XIX модель с элементом -щин(а) резко активизируется. Многие из таких слов не образованы от имен собственных: обыденщина, военщина, нелегальщина, кружковщина, эсеровщина, декадентщина, интеллигентщина и мн. др. Такая лексика подробно охарактеризована в монографии «Лексика русского литературного языка XIX - начала XX века» [12, с. 193-196].
Но абсолютное большинство слов этой модели составляли антропонимы: катковщина, победоносцевщина, дегаевщина, гапоновщина, зубатовщина, азефовщина, керенщина, корниловщина, нечаевщина, николаевщина, распутинщина, мейерхольдовщина, есенинщина, мережковщина, метерлинковщина, пшибышевщина, сологубовщина, станиславщина, стриндберговщина, смердяковщина, триродовщина, шигалевщина и мн. др. [12, с. 192].
А. Мазон называет слова, появившиеся в период революций 1917 г и гражданской войны: керенщина, корниловщина, алексеевщина, эсеровщина, белоэсеровщина, либердановщина (от двух фамилий - Либер и Дан, меньшевистских лидеров), дутовщина, белогвардейщина, красновщина, скоропадчина, петлюровщина, шейдемановщина, махновщина [13]. Многие из них ушли в прошлое, но сохранили свою актуальность, например, в исторической литературе.
В 1920-1930-е гг. появились новые лексемы - от названий организаций: пролеткультовщина, рапповщина, лефовщина (особенностью таких словечек было сочетание суффикса -щин- с аббревиацией) - и от имен собственных. Не возникли, но сильно актуализировались словечки достоевщина, тостовщина, употреблявшиеся еще до Октябрьской революции (особенно второе), но появились и новые: пильняковщина, есенинщина и др. [17]. Интересно, что изобилие негатива в яростной публицистической борьбе выражалось стилистически: в общем контексте употреблялись словечки с суффиксом -щин- самого разного характера - и антропонимы, и не антропонимы. Агрессию порождало едва ли не всё. Приведем один пример: «Незадолго до своего роспуска РАПП с гордостью констатировала, что “успешно боролась против троцкизма, воронщины, переверзевщины, меньшевиствующего идеализма, деборинщины, лефовщины, литфронтовщины...” (“На литературном посту”, 1931, № 35-36, с. 2)» [17] (курсив наш - А.Ф.).
В период «оттепели» возникли (или актуализовались) новые слова - и от имен одиозных деятелей сталинского периода (сталинщина, ежовщина, бериевщина, ждановщина) [15], и от не менее одиозных литературных персонажей (борзовщина, грацианщина).
В период «застоя» таких слов почти не было. Официозная пропаганда пыталась внушить людям, что наступила эпоха благоденствия, когда стабильности развитого социализма ничто не угрожает, и образов, олицетворяющих типичные отрицательные явления, искусство не создаёт. Мы помним словечко кафтановшина в послесловии ко второму тому романа А. Иванова «Вечный зов» в «Роман-газете». Книга и телесериал по ней были в высшей степени популярны, но слово не привилось - видимо, из-за своей анахроничности. Хотя в этой эпопее множество «теней прошлого», пролезших в советскую действительность, но чудовищный Михаил Кафтанов был все-таки убит в гражданскую. (Автор этих строк в 10 классе в сочинении по «Вражде» того же А. Иванова употребил термин пилюгинщина, однако никто, кроме него, этого слова не использовал.)
Несколько лучшие шансы обогатить русский язык были у В. Липатова: и он сам был популярен, и его роман «И это всё о нём» в 1970-е был бестселлером. Его если не изучали, то обзорно упоминали в школе, и Женька Столетов пропагандировался как «герой нашего времени» в хорошем смысле. И, главное, обличаемая в романе гасиловщина (воинствующая обывательщина, а в самом главном смысле - перерождение советской власти) была социально опасным явлением.
Вот весьма лапидарный очерк, раскрывающий ее содержание. «- Гасиловщина пробирается в щелочку нашей безалаберщины, ухарства, широты характера и, конечно, пьянства!... - Прохоров сделал паузу и объяснил: - Термин “гасиловщина” изобретен Евгением Столетовым. - И опять к Сухову: - Есть и еще одна щелочка, в которую проникает гасиловщина, товарищ Сухов. Нельзя любить завтрашнего человека, не любя сегодняшнего! - Прохоров опять помолчал. - Прошу простить меня за напыщенное философствование, но ведь именно вы, товарищ Сухов, помогли утвердиться Гасилову в его доморощенной теории посредственности. А как же! Посредственность считает всех других тоже посредственностями и знает о гении только то, что он имел три жены или пил горькую...»
Зато начиная с так называемой «перестройки» идет ренессанс экспрессивных антропонимов. «В современных СМИ нередко встречаются неологизмы, образованные от имен собственных. Такие новообразования создаются по разным моделям и, как правило, несут в себе отрицательную оценку. В данном случае негативная оценка относится не только к называемому явлению (т. е. самому объекту оценки), но и непосредственно к лицу, имя которого послужило мотивирующим, поэтому подобные номинации могут служить средством речевой агрессии, компрометации» [14].
Й. Сипко отмечает: «Определенная тенденция в оценке видных советских деятелей усматривается в почти полном отсутствии таких единиц, как ленинщина и хрущёвщина. Постепенно критика советского прошлого, в том числе с использованием тех же приемов выражения оценки, претерпела хронологический сдвиг - ее объектами стали политические руководители последних лет существования СССР и периода после его распада/развала: горбачёвщина, ельцинщина, путинщина» [15].
Н.С. Валгина пишет о лексике 1980-х гг. и более поздней, перечисляя и некоторые наиболее типичные слова: «Используются для всякого рода оценок имеющиеся модели, которые закрепляют специфические значения за определенными суффиксами, но при этом расширяется лексический материал, способный принимать эти суффиксы и их сочетания. Например, суффиксы отрицательной оценки -щин-а, -ух-а (по образцу “деревенщина”, “голодуха”) распространены в наименованиях общественно-политических течений, явлений социального плана, морально-этического и др.: сталинщина, чурбановщина, брежневщина, митинговщина, беспредельщина, преобразовщина, аномалъщина, дедовщина, чрезвычайщина, кампанейщина, спидовщина, литературщина (...)» [2]. Не все эти слова относятся к данному периоду (например, чрезвычайщина была известна в 1920-е гг., а в период «перестройки» актуализовалась; то же произошло со сталинщиной - слово было уже в 1950-е гг., после XX съезда КПСС, например, встречается в дневнике К. Чуковского).
Лексика, не связанная с антропонимами, расширяет сферы своего употребления. Появились, например, слова, связанные с премиями: оскаровщина или даже безнобелевщина [11]. В первом случае плохо то, что премии присуждаются (кому-то, не нашим соотечественникам), во втором - что не присуждаются.
Антропонимы тоже выходят за рамки наиболее характерных для них сфер - политики и культуры, - например, в область спорта: зидановщина, акинфеевщина, черчесовщина, смоловщина [6].
Препятствием для их образования могут быть только неудобопроизносимость и т. п. сугубо лингвистические причины. Но и в таких случаях дериваты иногда создаются, например: Яровая - яровайщина, Мединский - мединщина.
Употребление антропонимов в эту эпоху имеет ряд особенностей. Во-первых, у них нередко бывают дублеты с другими суффиксами. Иногда слова с этими суффиксами обладают откровенно негативной коннотацией, хотя сам суффиксы его не имеют - например, -изм: ельцинщина и ельцинизм, зюгановщина и зюганизм, гайдаровщина и гайдаризм [3].
«В региональных нижегородских СМИ особую группу составляют существительные с суффиксами -изм и -изаци(я), называющие актуальные социальные явления и общественно-политические течения, нередко с негативной оценкой: Огромной оказалась плата за “гармонию” брежневизма (“Агентство политических новостей - Нижний Новгород” . 02.03.09); Дело не столько в Дмитрии Каргине, в его стремлении идти в депутаты, в “каргинизме”, как идейном течении, сколько в свистопляске, шумихе, даже общественном психозе вокруг этой, мягко говоря, противоречивой и даже сомнительной фигуры (“Заноза”. 29.05.15) (...) Оценочность в подобных новообразованиях связана не столько с суффиксом, сколько с контекстом и с отношением автора к тому, кто (что) назван(о) мотивирующим словом» [10] (курсив наш. - А.Ф.); брежневизация - например, в 2011 г.: «Многие говорят о брежневизации Путина» (http://upmonitor.ru/editorial/tape/2011-10-05/) (это выражение в самом деле устойчиво). Некоторое время в начале 2010-х гг. под влиянием мема «пехтинг» появилась модель с экзотическим для русского языка формантом -инг: мизулинг (в поисковике Google на момент обращения 23.10.2021 - 1590 ссылок), малкинг, астахинг (теперь они уже, наверное, забылись), огромное количество слов с формантом -гейт (скандал): скуратовгейт, сердюковгейт (https://lgz.ru/article/-28- 6422-10-07-2013/serdvukovgevt/). песковгейт (на Google в данный момент 107 ссылок) и мн. др. Ради эксперимента мы набрали в поисковике мизулингейт - нашлись и такие результаты! Есть также немало антропонимов с формантами -фоби(я) и -мани(я) и производных.
Во-вторых, отметим образование от имен не только дублетов, но и других лексем, по другим моделям, в том числе каламбурных: чуродейство - помимо чуровщины (Я. Рачинский. О чуродействе и фальшебстве - режим доступа: https://m.polit.ru/article/2011/12/23/raczvnski vvborv/). Вообще-то у слова чуродейство есть своё значение детской игры, не имеющее отношения к выборам и В. Чурову. Так что чуродейство в новом значении образовано путем семантической деривации.
В новом контексте: «Зюганов: избирательные кампании превратились в “чуродейство”» (https://ria.ru/20130212/922466309.html). т. е. это название стало нарицательным.
Третья особенность - употребление в общем контексте ряда отрицательных слов. в том числе неродственных: «горбачевщина и балалайщина» (от имени пустозвона адвоката Балалайкина у М. Салтыкова-Щедрина) (В. Личутин. Бунин и мы // День литературы. № 08(120) - 26-08-2006).