2. Неумение защитить внутренний рынок и российского сельскохозяйственного производителя.
3. Отсутствие единообразной правительственной политики по научному и техническому развитию сельхозтехники: несогласованность действий по поводу импортозамещения.
4. Неудовлетворительная правительственная защита конкретных отечественных технологий и потеря научных и технологических секретов.
5. Неспособность применить на практике мировые передовые технологии из-за отсутствия благоприятных юридических и экономических условий и гарантий.
Ниже будет показано, к каким последствиям приводила необеспеченность данных форм безопасности для сельского социума, определявшегося как традиционный русский мир -- мир российской деревни. Классик марксистской мысли у нас в стране Г.В. Плеханов утверждал: «Как семья является ячейкой общества, так и деревня должна сохраняться как ячейка государства» [8, с. 242]. Это свидетельство по-своему красноречиво: правый социал-демократ, выступавший за союз рабочего класса с прогрессивной буржуазией, тем не менее, осознавал важность крестьянского вопроса для нашей страны. В условиях бескрайних российских просторов именно деревня и живущие в ней сельскохозяйственные производители должны выполнять роль скреп, которые связывают Россию.
Мы остановимся на отдельных аспектах устойчивого развития сельского хозяйства, рассматриваемого как залог безопасности страны. Исторические примеры тех продовольственных катастроф, которыми богат XX век, выступают грозным предупреждением для современных политиков. Действительно, история есть «magistra vitae» (учительница жизни), и она сурово наказывает тех, кто не усваивает ее уроков.
3. Голод как результат природных и социальных ЧС. Вечный русский вопрос: Кто виноват
Известно, что чрезвычайные ситуации влекут за собой целый ряд последствий, характер которых также приобретает чрезвычайный и разрушительный характер. Так природные ЧС неотвратимо приводят к социальным, а последние, в свою очередь, становятся предпосылками для новых вызовов и конфликтов. Конкретный исторический пример голода в Поволжье в СССР дает представление о том, как работает подобный механизм. Этот голод стал наиболее мрачным следствием революции и гражданской войны. Современный автор соглашается с оценкой, что от засухи 1921 г. пострадал каждый пятый житель РСФСР. Едва ли этот голод был следствием осознанных усилий власть предержащих, хотя доля ответственности лежит на исполнительной власти того времени, что несомненно [6, с.20]. Особенно тяжелая ситуация сложилась в Самарской губернии, в которой крестьяне были вынуждены употреблять в пищу различные суррогаты. Как сообщали очевидцы, в пострадавших областях «съедена почти вся трава в окружности, независимо от того, съедобная она или не съедобная. Желуди теперь уже считаются предметами роскоши. Из липовых листьев пекутся пироги. Но и это все приходит к концу. Местами крестьяне употребляют вместо хлеба хрен, корни которого трутся, три раза обвариваются кипятком, сушатся и из полученной массы пекутся хлеба…Конечно, о питательности его говорить не приходится» [9, c. 107].
Не будем отрицать кризисных явлений в советской сельскохозяйственной экономике в разные периоды. 1920-30-е гг. не были исключением. Однако во многом данные явления были следствием сознательной изоляции страны ведущими западными странами, а также вытекали из необходимости ускоренной индустриализации, осуществлявшейся в условиях нарастания военной тревоги, как в Европе, так и на Дальнем Востоке. Говоря языком современных СМИ, голод был инструментом гибридной войны, которую вели империалистические государства против молодой советской республики. Сказанное вовсе не оправдывает советских лидеров, внутренняя политика которых привела к разорению крепких крестьянских хозяйств. В данной связи показательны слова В. М. Молотова, который в 1929 г. дал следующую оценку тех предложений, которые делались лидерами ВКПб в отношение села. На фоне кризиса хлебозаготовок обсуждался вопрос о закупках зерна за границей. Вот как Молотов обсуждает одно из таких предложений: «Тов. Бухарин сделал несколько практических предложений. Первое из них - ввоз хлеба из-за границы. Для того чтобы ликвидировать продовольственные затруднения, нам и раньше уже предлагалось ввезти 50 млн. пудов хлеба. За счет чего мы могли бы пойти на этот импорт хлеба? Только за счет сокращения программы нашей промышленности. Если бы мы согласились импортировать десятки миллионов пудов хлеба, т.е. потратить на это сотни миллионов рублей, то нам пришлось бы пойти на сокращение программы капитального строительства индустрии и на сокращение импорта сырья для легкой промышленности. Это значило бы замедление темпа в развертывании промышленности» [10, с. 74].
4. К вопросу о финансовой безопасности. Хлеб как статья экспорта… и импорта
В годы политических реформ 1980-90-х гг. публицисты не уставали повторять, что дореволюционная Россия продавала хлеб, а Советский Союз эпохи 1970-80-х его ввозил. Однако при этом не учитывались свидетельства современников по аграрному вопросу. Приведем здесь оценку подлинного знатока русской деревни А. Н. Энгельгардта: «Американец продает избыток, а мы продаем необходимый насущный хлеб. Американец-земледелец сам ест отличный хлеб, жирную ветчину и баранину, пьет чай, заедает обед сладким яблочным пирогом или папушником с патокой. Наш же мужик-земледелец ест самый плохой ржаной хлеб с костером, сивцом, пушниной, хлебает пустые серые щи, считает роскошью гречневую кашу с конопляным маслом, об яблочных пирогах и понятия не имеет, да еще смеяться будет, что есть такие страны, где неженки-мужики яблочные пироги едят, да и батраков тем же кормят. У нашего мужика-земледельца не хватает пшеничного хлеба на соску ребенку, пожует баба ржаную корку, что сама ест, положит в тряпку - соси» [11, с. 350]. Воистину, красноречивый текст! А. Н. Энгельгардт указывает, что «в нашей губернии [Смоленской - И.П., А.Б. ], и в урожайные годы, у редкого крестьянина хватало своего хлеба до нови; приходилось покупать хлеб, а кому купить не на что, те посылали детей, стариков, старух в “кусочки” побираться по миру» [11, с. 20]. Согласно данным Ю. А. Полякова, в XVIII в. в России было отмечено 34 случая массового голода, в XIX в. - свыше 40, за 1901 - 1912 гг. - 7 [12, c. 3]. Трудно не согласиться с современным исследователем: «Товарность хлебов для крестьян нередко обуславливалась не избыточным производством, а за счет ограничения собственного потребления в связи с необходимостью платить налоги» [13, c. 3].
Но вернемся к выводам А. Н. Энгельгардта. Отечественный публицист обращает внимание на глубокое несовпадение принципов трудовой этики в российском и американском обществах. В частности, отмечается ключевая разница в мировоззрении средней прослойки в двух странах: «У американца труд в почете, а у нас в презрении: это, мол, черняди приличествует» [11, с. 351]. Развивая практически тот же тезис, тамбовский помещик и одновременно либеральный публицист В. М. Андреевский отмечал: «Я не раз задумывался над поражавшей меня - свежего человека - разобщенностью между двумя связанными с землей сословиями - дворянством и крестьянством, и с недоумением спрашивал не только себя, но и других: как можно благополучно вести одно и то же общее дело, живя в такой взаимной отчужденности?» [13, с. 27]. Вместе с тем, есть и объективные причины, определившие различия между сельскохозяйственным производством в России и США.
Вопреки сказанному, в 90-е гг. XX в. у нас в отношение дореволюционного опыта ведения сельского хозяйства бытовало множество мифов. Их распространение имело цель развенчания советской практики ведения сельского хозяйства. Положение с сельским хозяйством в императорской России подвергалось безудержной идеализации. Создавая такую идеализированную картину, один из лидеров мнений 1980-90-х гг. А. Н. Яковлев подчеркивал, что «в первые годы XX столетия…в России забрезжил свет надежды. Зашумела Россия машинами, тучными полями, словом свободным» [14, с. 7]. Далее этот автор переходит к отрицательным последствиям «большевистского эксперимента» для села, выражая общие места так наз. «перестроечной» критики аграрной политики советских десятилетий. Излагавшему мысли былинным слогом академику РАН была, видимо, была неизвестна работа отнюдь не апологета большевизма А. И. Шингарева. Выдающийся земский деятель, врач, последний был автором книги «Вымирающая деревня», в которой нашел отражение опыт санитарно-экономического исследования двух сел Воронежской губернии. Позволим себе привести небольшой отрывок из этого труда: «Суровая, примитивная борьба за существование иногда доходит здесь до невероятных, трагических размеров. Я не могу забыть одного потрясающего случая в жизни обедневшей семьи в Ново-Животинном. Это было в один из годов неурожая 1903 года. Отец семьи надорвался работой в каменоломне и сидел дома больной, расстроенный. Не было ни хлеба, ни каких-либо сбережений. Мать ушла в соседние села за сбором подаяния. Была зима, она сбилась в поле с дороги и чуть было не замерзла. Долго и тщетно ждали ее дети и больной муж. Есть было нечего, у соседей хлеба тоже почти не было…Голодные маленькие дети плакали и приставали к отцу, прося хлеба…Несчастный не выдержал и решил сжечь своих детей и сам сгореть с ними! Он пытался это сделать, натаскав в избу соломы и хворосту, и только случайно зашедшие соседи предотвратили ужасное несчастье. Когда полузамерзшую мать привезли из ближнего села, куда она кое-как добрела, - она нашла своего мужа уже душевнобольным!» Далее Шингарев заключает: «И все это разыгралось на почве хронической нищеты обезземеленной деревни» [15, с. 219]. Реальный исторический факт, как мы видим, противоречит рассуждениям советского академика.
Но и в революционном пути преобразования села не было уверенности даже у самих революционеров. Известный теоретик анархизма П. А. Кропоткин, размышляя в начале XX в. о путях преобразования современного ему общества, писал: «Мы утописты, - это известно. Мы, в самом деле, такие утописты, что простираем нашу утопию до крайности и думаем, что революция должна и может гарантировать всем жилище, одежду и пищу…» [16, с. 49]. Уже у Кропоткина есть предостережения против экспериментов в русском селе. Итак, сомнения посещали даже тех политических деятелей, которые выступали за радикальные преобразования в обществе.
Приведенные свидетельства выступают красноречивыми контраргументами, разрушающими тезис политических реформаторов прошлых десятилетий.
5. Оснащение сельского хозяйства орудиями труда
С. Г. Кара-Мурза в своем капитальном труде «Советская цивилизация» развенчивает один из наиболее устойчивых антисоветских «мифов» - миф об отсталости советского сельского хозяйства Этот миф стал одной из идеологем современного политического дискурса. Так, в 1990 г. М. А. Кушин в популярном издании рассуждал о состоянии отечественного сельского хозяйства в 1980-90-е гг.: «В аграрном секторе у нас глубокий, затяжной кризис. Продовольственное снабжение - самая болевая точка в жизни нашего общества» [17, c.103]. В контекст данных утверждений ложились прогнозы о предстоящем голоде. На механизм подобных манипулятивных технологий, слухов и дезинформаций пролил свет последний Председатель Верховного Совета РФ Р. И. Хасбулатов: «США и европейским странам надо было, причем втридорога, за счет кредитов, якобы выделяемых для “помощи” России, сбыть свои запасы зерна» [18, с. 132]. Разумеется, это мнение одного из участников событий 1990-х гг., то есть свидетеля довольно пристрастного.
Но вернемся к сравнительному анализу, произведенному С. Г. Кара-Мурзой. Очевидна разница в условиях земледелия, которые характерны для двух стран -- СССР и США. Публицист и исследователь полагает, что «западные фермеры, поставь их в те же природные и ресурсные условия, в каких находились советские колхозы и совхозы (машины, инфраструктура, дороги и т.д.), производили бы намного меньше» [19, с. 370]. Здесь достижения по сравнению с дореволюционной Россией и дореволюционным селом налицо. В СССР не просто был обеспечен сбалансированный рацион питания, он постоянно улучшался: в 1990 г. страна занимала 7-е место в мире по уровню питания [19, с. 371]. И это при том, что труд советского колхозника был относительно легок, гораздо более механизирован, чем труд крестьянина третьего мира, а продолжительность рабочего дня меньше, чем у североамериканского фермера. Маршал С. Ф. Ахромеев, вспоминая свое посещение американской семейной фермы, расположенной южнее Чикаго, делал вывод: «Жизнь этих фермеров - это труд и труд» [20, c. 245]. По описанию маршала, рабочий день заокеанского крестьянина и его домочадцев продолжался с 6 утра до 8 вечера, выходных и отпусков фактически не было, болезнь и нетрудоспособность рассматривались как большая трагедия. А теперь вспомним идеализацию фермерства в печати 1980-90-гг. и постараемся вникнуть в причины этой идеализации. Даже в настоящее время подобного рода идеологемы сохранили свою живучесть.
Ведь раскрывая сущность таких идеологем, невозможно замалчивать и просчеты советского правительства в 1920-30-е гг., поскольку та система крупных коллективных хозяйств, которая сложилась к концу советского периода, во-первых, нуждалась в реформах, а во-вторых, имела в качестве предыстории десятилетия голода, лишений, войн и революций, борьбы с внутренними и внешними врагами.
Здесь имеет смысл возвратиться к началу наших рассуждений: советская власть в 1917 - 1918 гг. находилась в довольно трудном предложении. Меры, предпринимаемые ею, имели чрезвычайный характер. Задолго до большевиков прибегали к вооруженным реквизициям хлеба и царское, и Временное правительства. Политика реквизиций и продразверстки оттеняется свидетельствами современников, которые с разных сторон описывают быт эпохи «войн и революций». 1 января 1918 г. М.М. Пришвин с изумлением записал в своем дневнике: «Время революции, но никогда еще люди не заботились так о еде, не говорили столько о пустяках. Висим над бездной, а говорим о гусе и сахаре» [21, с. 5]. А вот свидетельство из другого политического лагеря. Выступая на беспартийной конференции крестьян и рабочих Петербургской губернии 21 апреля 1920 г. Г. Е. Зиновьев привел такой эпизод: «В одной деревушке наш товарищ остановился; у него случилась поломка; ребятишки собрались вокруг, и стал он их расспрашивать, «как насчет хлебца». Ему отвечает мальчик: «мало дяденька, есть нечего!» Другого мальчика спрашивают, а тот в ответ, - что «ничего, жить можно». Тогда первый мальчик и говорит: «ему хорошо, он из бедняков, им теперь хлебца дают, а у наших берут»…[22, с. 44]. Такие социальные искажения давал период военного коммунизма и насаждения социалистических отношений в русской деревне.
И на излете советской эпохи положение в сельском хозяйстве, разумеется, не было безоблачным. Упомянутый нами выше С.Ф. Ахромеев, анализируя предпосылки политического переустройства в нашей стране, писал, что «уже тогда, в 1985 году, мы [т.е. партийные лидеры -- И.П., А.Б. ] понимали, что в кризисном положении находились деревня и сельское хозяйство в целом. Из села продолжался отток людей в город. Утвержденная на Пленуме ЦК КПСС в мае 1982 года продовольственная программа в ходе своего осуществления стала давать сбои. Крупные средства и ресурсы, вкладываемые в сельское хозяйство, по не ясным тогда для нас причинам не давали отдачи. По-прежнему большое количество зерна и продовольствия ввозилось из-за границы. Создавалась какая-то беспросветность. Общественность не получала правдивой информации о состоянии деревни. Люди не знали, что же там в действительности происходит» [23, c. 12]. В этих условиях создавали планы по переустройству села, подъему Нечерноземья.