На наш взгляд, практику идентификации необходимо рассматривать в единстве институциональных (конструируемых) и неформальных (спонтанных) взаимодействий. Конструктивизм как социально-философская методология не отменяет историцизм, но дает возможность понять современный политический процесс. Но это понимание будет неполным, если исключить те компоненты идентичности, которые формируются спонтанно, сохраняя устои индивидуальной и коллективной самобытности (автономные коммуникационные системы), и учитывают повседневные потребности людей.
На становление и поддержание образа «МЫ» влияет как объективная реальность в лице социальных институтов, так и индивидуальный и коллективный опыт. Не только элита, но и обычные люди прекрасно понимают, кем они на самом деле являются, и выстраивают свое поведение привычным для себя способом, глядя в «зеркало» природы, территории и национальной истории. В составе группы они интерпретируют социальные явления по только им доступным образцам поведения в похожих ситуациях, а также получают набор неформальных методов сложения социального «пазла», обязательных для членов группы.
Другими словами, акт формирования идентичности с отстраиванием «своих» от «чужих», активно происходит и на уровне повседневности с его неформальными социальными практиками, которые могут существенно отличаться от требований элитарного проекта с его навязанными институтами. Причем идентификационные маркеры, которые осознаются людьми самостоятельно и транслируются на основе локального социального опыта, более прочно закрепляют понимание того, кто такие «мы» и «они», чем «мы» отличаемся от «чужих». Или чем «мы» похожи на «чужих».
Один из примеров спонтанной коллективной идентификации с последующими неформальными взаимодействиями - это «культура отмены». Сначала возникает некая группа «неравнодушных» граждан, потом подключаются СМИ и электронные сети. Затем разрабатывается стандартный нарратив, набор мемов и фейков. В конечном итоге все это скопом оказывается в тренде социальных сетей и медиа, заразив большое количество населения западных стран. Затем некоторые «отмены» переносятся на формальный уровень, закрепляя институционально-правовую дихотомию «мы» и «они».
В России внешнеполитическое пространство также наполняется целой палитрой «чужих», в фокусе которых находится Европа и США, играющих роль значимых «чужих» в российской политической картине мира и общественном сознании, формирующем национальную идентичность.
Конструируемая идентичность и неформальные практики идентификации нередко находятся в состоянии конфликта. Это своего рода «перетягивание каната»: перед лицом общества и государства идет отстаивание «особой» индивидуальной и групповой идентичности, утверждение культурных и других различий с «большинством». К чему это приведет при развитой системе артикуляции и продвижения групповых и корпоративных интересов, пока неясно. С одной стороны, ренессанс государственности в формировании общесоциальной идентичности очевиден. С другой - многие сообщества уже вышли за пределы компетенции государства и его юрисдикции.
В современной социологии маргинальные идентичности изучены довольно подробно. Это своего рода «оборонительная идентичность», пространство «убежища» перед лицом чужого и нередко враждебного окружения, в том числе со стороны «своих». Обычно это некие конструкты национального характера, укорененные в истории и природе. «Заземление» происходит на периферии, в глубокой провинции или деревне, где формой идентификационного протеста являются уклонение от поднадзорности, уход в тень (в «теневой уклад экономики»), или «выращивание» местной земляческой идентичности в пику космополитизму столичных элит.
В России известны случаи, когда жители отдаленных поселений отказывались от строительства дорог, мостов, не пускали кадастровых инженеров и землеустроителей, чтобы сохранить свою автономию от государства и полагаться только на себя. Еще более радикальные случаи «островной» идентичности встречаются в Индии и Бразилии.
Неформальные идентификационные установки на других уровнях социума (средний класс, высокоресурсные группы) практически не изучены.
Дихотомия «свой / чужой» является источником огромного количества неформальных социокультурных коммуникаций (центр/ периферия, имущие / неимущие, коренные / пришлые и т.д.) и неформальной конвенциональности, в которую включаются идентификация символами прошлого, поведенческие константы, стереотипы речевой коммуникации, фрагменты опыта и др. В пространстве этих полюсов маркируются ценности и смыслы, создаются и разрушаются социальные модели взаимодействий, возникают информационные потоки. Весь этот «арсенал» требует дальнейшего детального изучения, поскольку альтернативные способы производства значений и кодов индивидуальной и групповой идентичности возникают постоянно и определяют не только нашу повседневность, но и ресурсы государственного развития.
Литература
маркер мотивационный социальный идентичность
1. Андерсон 2016 - Андерсон Б. Воображаемые сообщества. М.: Кучково поле, 2016. 416 с.
2. Барт 2006 - Барт Ф. Введение // Этнические группы и социальные границы. Социальная организация культурных различий: Сборник статей / Под ред. Ф. Барта. М.: Новое издательство, 2006. С. 9-49.
3. Кропотов 2006 - Кропотов С.Л. Сцена террора в культурных войнах: проблемы воображаемой общности и политики идентичности // Гражданские, этнические и религиозные идентичности в современной России. М.: Изд-во Ин-та социологии РАН, 2006. С. 215-234.
4. Латур 2014 - Латур Б. Пересборка социального. Введение в акторно-сетевую теорию. М.: Издат. дом Высшей школы экономики, 2014. 384 с.
5. Поршнев 1979 - Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. Изд. 2-е, доп. и испр. М.: Наука, 1979. 236 с.
6. Фуко 2006 - Фуко М. Интеллектуалы и власть. М.: Праксис, 2006. 320 с.
7. Castells 2010 - Castells M. The Power of Identity: The Information Age, Society, and Culture. Vol. II. 2nd ed. with a New Preface. Malden (MA), Oxford (UK), Chichester (UK): Wiley-Blackwell, 2010. 584 p.
8. Melucci 1996 - Melucci A. Challenging Codes: Collective Action in the Information Age. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1996. 441 p.
References
1. Anderson, B. (2016), Voobrazhaemyesoobshchestva [Imagined Communities], Kuchkovo pole, Moscow, Russia.
2. Barth, F. (2006), «Introduction», Barth, F. (ed.), Etnicheskie gruppy i sotsial'nye granitsy. Sotsial'naya organizatsiya kul'turnykh razlichii. Sbornik statei [Ethnic Groups and Social Boundaries. Social organization of cultural differences. Digest of articles], Novoe izdatel'stvo, Moscow, Russia, pp. 9-49.
3. Castells, M. (2010), The Power of Identity: The Information Age, Society, and Culture, Vol. II.
4. 2nd ed. with a New Preface, Wiley-Blackwell, Malden, Oxford, Chichester, UK. Foucault, M. (2006), Intellektualy i vlast' [Intellectuals and Power], Praxis, Moscow, Russia.
5. Kropotov, S.L. (2006), «The Terror Scene in the Culture Wars. Issues of Imaginary Commonality and Identity Politics», Grazhdanskie, etnicheskie i religioznye iden - tichnosti v sovremennoi Rossii [Civil, ethnic and religious identities in modern Russia], Izdatel'stvo Instituta sotsiologii RAN, Moscow, Russia, pp. 215-234.
6. Latour B. (2014), Peresborka sotsial'nogo. Vvedenie v aktorno-setevuyu teoriyu. [Reassembling the social. An Introduction to Actor-Network-Theory], Izdatel'skii dom Vysshei shkoly ekonomiki, Moscow, Russia, 384 p.
7. Melucci A. (1996), Challenging Codes: Collective Action in the Information Age, Cambridge University Press, Cambridge, UK.
8. Porshnev B.F. (1979), Sotsial'naya psihologiya i istoriya [Social Psychology and History], 2nd ed., enlarged and revised, Nauka, Moscow, Russia.