Культурное время в средневековье складывается из времен, отведенных для жизни и для смерти. Ле Гофф указывает, что с окончательным оформление идеи Чистилища примерно с 1170 по 1220 г. и ее официальным утверждением на Ферраро-Флорентийском соборе в 1439 г. в умонастроениях христианского мира произошли глубокие изменения. Осуществился поворот к индивидуальности, прерогативы которой признаются не только в земном, но и потустороннем мире. Очистительное покаяние, паломничество к Святым местам при жизни и заупокойные молитвы и пожертвования после смерти могли сократить срок пребывания в Чистилище, уменьшить мучения от очистительного огня и ускорить переход в Рай. Так, продолжительность пребывания в Чистилище, по мнению Фомы Аквинского, зависела от тяжести проступков, которые нужно было искупить, а также от усердия живых, которые своими молитвами могли сократить срок пребывания умершего в Чистилище. Время очищения, подобно времени земной жизни, приобретало двойное измерение. На коллективном уровне это было время, длящееся до конца света, а на индивидуальном уровне - от момента смерти до конца очищения и перехода в Рай. «Время Чистилища - это время изменчивое, фрагментарное, разделенное на неравные по протяженности отрезки» [8, с. 118]. Сделанные в XII в. переводы трудов Евклида ввели в европейской ученой культуре новые математические понятия и создали условия для рассуждений о пропорциональности периодов жизни и возможных сроках пребывания в Чистилище. Евклидова геометрия повлияла на представления о культурном пространстве, событиях субъекта и человечества. Качество и длительность времени субъективности становятся предметом дискуссий, ведомых церковью с прихожанами и корпорациями.
Событие препарирует время, раскладывает его на составляющие. Событие можно исследовать в различной временной последовательности. Время разделяется по своему содержанию. Благодаря событию время обнаруживает структуру, наполненную разнонаправленными интенциями. Главные из них: направленность к субъекту, направленность на бытие и направленность на собственную природу - на событие. Событие отстаивает свою значимость и претендует на универсальность. Субъективное время произвольно и подчинено прихотям частного поведения, бытийное время связано с макрособытиями социума и культуры. В свою очередь событие «повисает» на нитке времени, скользит по ней и обрывается при своем окончании.
В движении события обнажаются элементы времени, его темпоральность. Событие и время находятся в постоянном взаимодействии. Время способно убегать от события, помещать его в воображаемое безвременье, превращать в гербарий воспоминаний, который можно произвольно перебирать и перелистывать. В свою очередь, событие способно остановить время, прорезать в нем символические дыры или сшить различные временные длительности.
Процесс рассеивания события осуществляется во множестве отдельных существований. Поэтому событие способно рвать культурное пространство или оставлять на нем трещины. Чем больше самобытных индивидуальностей в социуме, тем быстрее он рвется на отдельные очаги неповторимой активности, обостренной собственной темпоральностью. Отечественный нонконформизм 1980-1990-х гг. оставлял неизгладимые трещины в советской культуре, разрушал иллюзорный социальный монолит, показывал его искусственность и неустойчивость. И в итоге приблизил его естественный конец. Творчество отдельных художников-нонконформистов приблизило распад советской державы. Партийная номенклатура интуитивно чувствовала исходящую от независимых художников опасность и регулярно закрывала выставки, запрещала их свободные обсуждения, но трещины сомнений и активного несогласия разрушали неустойчивое социальное пространство.
Разрывы социального пространства могут выглядеть как ровные порезы. Разрезание острым предметом становится не только разделением на части какой-нибудь вещи или тела, но представляет собой архетипическое действо, уходящее в историю человечества как постоянная, повторяющаяся практика. Можно предположить, что огромное количество и многообразие орудий, созданных для разрезания/разрубания (ножей, кинжалов, мечей, сабель, копий, алебард, ножниц и т. п.) было не только средством военных сражений и убийств, но также превращалось в привычные предметы социальных манипуляций - реального и символического разрезания пространств субъективного и корпоративного миров. Если интенции культурного пространства - это собирание и рассеивание, то интенции социального пространства - разрезание и сшивание. Социальность содержит потенциальные смыслы решительных разделений и разнородных соединений. Социальное пространство как поверхность разделяется и раскраивается на секторы, наполненные порой противоречивыми ценностями. Действа символического разрезания, равно как и орудия, закрепились в образной структуре национальных традиций, языков, мифологических сюжетов и привычных переносов универсальных смыслов в иные области: «Семь раз отмерь, один раз - отрежь»; разрубить Гордиев узел; у некоторых народов обычай разрезания пут у детей и многие другие, связанные с внутренней перекройкой или освобождением от искусственных ограничений.
Представляется, что традиционные культуры стремились к целостности, и следы разрезов и швы соединений камуфлировались обычаями и шлифовались традицией. Для культуры ХХ-ХХІ вв. разрезание пространства превратилось в откровенный дискурс, выраженный в произведениях Пикассо, Татлина, Фонтана, Миро и многих других. Следы символического разрезания остаются на многочисленных артефактах и произведениях современных художников: нарочитый кракелюр на керамических скульптурах Александра Задорина, разрезы на холстах Валерия Лукки, коллажи и ассамбляжи Вадима Войнова, коллажные вставки, соединяющие фото и живопись на картинах Анатолия Белкина. К процессу разрезания добавляется операция кройки по реальной или образной мерке. (Усекновение головы Иоанна по форме блюда.) Раскрой социального пространства, его символическое протыкание, сшивание или латание прорех осуществляются, например, как компенсация, социальная мимикрия, принуждение к конформизму и образно выглядят как «лоскутное одеяло», прикрывающее мир субъективности. Швы мироустройства остаются как неизгладимое воспоминание о былой целостности.
Очевидно, что аналитический интерес сосредоточивается на различных секторах культурного пространства и распределяется по степеням временных пассивности и активности, смещаясь то к полюсу социального взаимодействия, то к полюсу субъективности. Темпоральность выступает как проживание временности и нацеленности субъективного в его бытии и мироустройстве. Телеология субъективного бытия определяет место в культурном пространстве. Цели собирают разноликую поверхность в фокусы предпочтений, наделяют деятельность энергией. Какие же особенности культурного времени следует выделить и возможно ли определить его структуру? Одной из качественных характеристик культурного времени выступает его ценность, и эта ценность определяется главной ценностью - ценностью самой жизни. В то же время существуют обстоятельства, когда эта главная ценность может обесцениться или стать анти-ценностью, если параметры жизни опускаются ниже ценности существования, и тогда смерть становится возможным убежищем.
Культурное время определяет качество культурного пространства, но и его постоянные колебания - темпоральность, вносят момент неопределенности, взвешенности культурных ценностей, их исчезновение. Культурное пространство поэтому не обладает не только пространственной однородностью, но и временной последовательностью.
Присутствие перед лицом будущего культуры концентрирует свою природу, которая обозначается во временении событий, их длительности, в темпоральной подвижности смыслов и ценностей. Присутствие выступает как самоосуществление, которое раскрывается в векторах и темпах времени, в соотнесении с культурным пространством. Измерения времени находятся в отношениях взаимной коррекции, переходя от культурной временной протяженности (Ф. Бродель) к «экзистенциальному беспокойству» (М. Хайдеггер). Властная симуляция устойчивой иллюзии культурного постоянства лишь «временщик», но он недолговечен, а границы интеллектуальной продуктивности очерчиваются культурной практикой, постоянно расширяющей культурное пространство - время утверждает временность.
Ментальное пространство, которое усложняет и расширяет пространство культуры, порождает особую темпоральность, пульсирующую в интенсивном потоке воображаемого. Здесь мечтательность и креативность утрачивают определенность, выступая иллюзорным миром, необходимым для реального творчества.
Список литературы
1. Баткин Л.Б. Итальянские гуманисты: стиль жизни, стиль мышления. Москва: Наука, 1978. 199 с.
2. Баткин Л.Б. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности. Москва: Наука, 1989. 270 с.
3. Бурдье П. Социология социального пространства. Москва: Ин-т эксперим. социологии; Санкт-Петербург: Ист. кн.: Алетейя, 2005. 288 с.
4. Грякалов А.А. Топос и субъективность. Свидетельства утверждения. Санкт-Петербург: Наука. 2019. 567 с.
5. Хайдеггер М. Основные понятия метафизики. Мир-конечность-одиночество. Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2013. 590 с.
6. Хайдеггер М. Путь к языку // Хайдеггер М. Время и бытие: ст. и выступления. Санкт-Петербург: Наука, 2007. С. 359-378.
7. Бибихин В.В. Собственность. Философия своего. Санкт-Петербург: Наука, 2012. 536 с.
8. Ле Гофф. Ж. Средневековый мир воображаемого. Москва. Прогресс. 2001. 439 с.
References
1. Batkin L.B. Italian humanists: style of life, style of thinking. Moscow: Nauka, 1978. 199 (in Russ.).
2. Batkin L.B. Italian Renaissance in search of individuality. Moscow: Nauka, 1989. 270 (in Russ.).
3. Bourdieu P. Sociology of social space. Moscow: Institute of Experimental Sociology; Saint-Petersburg: Historical bk: Aleteyya, 2005. 288 (in Russ.).
4. Gryakalov A.A. Topos and subjectivity. Evidence of approval. Saint-Petersburg: Science. 2019. 567 (in Russ.).
5. Heidegger M. Basic concepts of metaphysics. Peace-finiteness-loneliness. Saint-Petersburg: Vladimir Dal, 2013. 590 (in Russ.).
6. Heidegger M. The path to language. Heidegger M. Time and being: art. and speeches. Saint-Petersburg: Nauka, 2007. 359-378 (in Russ.).
7. Bibikhin V.V. Ownership. Philosophy of his. Saint- Petersburg: Nauka, 2012. 536 (in Russ.).
8. Le Goff J. Medieval world of the imaginary. Moscow: Progress, 2001. 439 (in Russ.).