Чаадаев допускал идеализацию католицизма, но он не был склонен видеть в нем последний ключ в разгадке мировой истории. Он видел, что в Европе (на Западе ее и на Востоке) происходит «великий переворот в вещах», «происходит нечто необычное в недрах морального мира» и, как следствие, грядет и «гибель целого мира». Он допускал возможность торжества совершенно новой исторической идеи: «Быть может, на первых порах, -- писал он, -- это будет нечто подобное той политической религии, которую в настоящее время проповедует С.-Симон в Париже, или тому католицизму нового рода, который несколько смелых священников (Ламеннэ и др., -- авт.) пытаются поставить на место прежнего, освященного временем».
«Наш Дант» и «национальный поэт» России, как называл Пушкина Чаадаев, оценил первое «Философическое письмо» как акт гражданского мужества. «Вы, -- писал он Чаадаеву, -- хорошо сделали, что сказали это громко», но тут же замечает, что если бы он знал о намерении опубликовать это письмо, то решительно выступил бы против, по единственной причине: «Боюсь, как бы ваши религиозные исторические воззрения вам не повредили»17 (поэт еще не знал о всех последствиях телескопской публикации). По мнению Пушкина, в политической в сущности критике николаевского режима Чаадаев совершенно прав, но в философско-историческом анализе русского прошлого он ошибся. Современное положение России не следовало экстраполировать ни на историю народа, ни на историю государства. Пушкин впервые за историю своих отношений с Чаадаевым употребляет оценки, немыслимые за всю историю дружбы российских Кастора и Поллукса: «Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться»18. «Историческая ничтожность» -- слова, точно схватывающие негативное чаадаевское определение смысла русской истории. Этот взгляд Пушкин не только не разделяет, но и решительно отвергает. Он приводит аргументы в защиту противоположного взгляда, который можно обозначить понятием «исторической значительности». Первый: «Нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех». Русский народ, по мнению поэта, спас «остальную Европу»: оставлять в тылу быстро возрождающуюся Русь было бы для монгольской империи самоубийственным решением. Второй: «Историческое движение к русскому единству». Объединение Руси было фактором общеевропейского значения. Его геополитические последствия оказались одними из самых внушительных не только в европейской, но и в мировой истории; образовалось российское евразийское пространство. Третий: Деятельность «обоих Иванов», то есть Ивана III и Ивана IV (Грозного)21. Пушкин обращается к личностному фактору мировой истории, отмечая масштаб деятельности этих русских царей как великих европейских политиков. Четвертый: Преобразования, реформы Петра I, «который один есть целая история». Определение, не требующее, пожалуй, специального объяснения, хотя и выглядящее как некоторое преувеличение. Наконец, Пушкин обращает внимание еще на одно всеевропейское событие: Отечественная война 1812 г., поход русских войск до Парижа как свидетельство колоссальной мощи государства и невиданного патриотизма народа. Неужели все это, -- спрашивает он Чаадаева, -- «бледный и полузабытый сон?».
Пушкин не был одинок в своем понимании единства русского и западноевропейского исторического процесса в их общих закономерностях. Сколько было сломано, к примеру, копий по поводу «квасного патриотизма» славянофилов! А между тем именно лидеры славянофильства Иван Киреевский и Алексей Хомяков постоянно отмечали единство в многообразии истории европейских народов. «Можно ли без сумасшествия думать, -- обращался Киреевский к крайним ревнителям национальной самобытности, -- что когда-нибудь силою истребится в России память всего того, что она получила от Европы в продолжение двухсот лет (после реформ Петра I. авт.). Можем ли мы не знать того, что знаем, забыть все то, что умеем?». русский история чаадаев
Пушкинская критика в адрес философско-исторических суждений Чаадаева представляется логическим следствием из его общих воззрений на историю. Мы не имеем возможности описывать здесь пушкинские философско-исторические представления во всей их совокупности25. Ограничимся небольшой иллюстрацией. В свое время считалось каноном, что труды французских историков времен Реставрации были одним из теоретических источников материалистического понимания истории. Теперь обратимся к мнению А.С. Пушкина. «Гизо, -- пишет он, -- объяснил нам одно из событий христианской цивилизации: европейское просвещение. Он обретает его зародыш, описывает постепенное развитие и, отклоняя все отдаленное, все постороннее, случайное, доводит до нас сквозь темные, кровавые, мятежные и, наконец, расцветающие века»26. Нетрудно заметить, что историзм Гизо по душе поэту, как и то, что в европейском просвещении он видит логическое следствие христианской цивилизации. Европейское Просвещение это для него и русское (а не только западноевропейское) Просвещение. Проблема Запад-Восток или, точнее, Россия-Запад может быть разрешена на путях именно европейской цивилизации и европейского просвещения. Пушкин вполне логичен, когда замечает, что Россия постоянно испытывала на себе положительные последствия «сближения с Европой» и отрицательные следствия «отчуждения от Европы». Эту формулу не мешало бы усвоить некоторым современным супернационалистическим политикам. Важно подчеркнуть, что Пушкин выразил в своей емкой формуле своего рода категорический императив русской истории -- просвещенность и образованность народа.
В то же время Пушкин ясно видит, что формулы Гизо, Тьера, Тьерри и других историков, добытые благодаря новому взгляду на европейскую, преимущественно французскую, историю, не подходят или не вполне подходят к России. Ее история «требует другой мысли, другой формулы, чем мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада»27. Какие же это другие мысли и формулы? Пушкин не развил этих положений, но из логики его рассуждений правомерен вывод о признании им общего, закономерного в движении народов, распространяющих свое влияние и на Россию и на Запад и, одновременно, признание особенного в этом движении.
В заключение заметим, что тема смысла русской истории в оценках отечественных мыслителей предполагает дальнейшее обсуждение и, пожалуй, переосмысление многого из идейного наследства прошлого, новое обращение к корифеям философско-исторической мысли.