Сказка - миф - логос в поэтике романа Г. Яхиной "Дети мои"
Н.И. Павлова
г. Тверь, Россия
Аннотация
Статья посвящена исследованию мифологического подтекста романа "Дети мои" Г. Яхиной, проявившегося на разных уровнях: композиции, сюжета, конструирования системы образов персонажей. Главный герой романа Якоб Бах и его возлюбленная Клара воссоединяются в единое целое не только как возлюбленные, но и как выразители двух взаимосвязанных и взаимодополняющих начал немецкой культуры - фольклорного и литературного. И взаимодействие данной пары героев следует рассматривать в этом символическом контексте.
В романе зарождается принципиально значимый для его концепции мотив пророчества, который имплицирует подтекст о сотворении мира-Логоса, получающий дальнейшее развитие в нарративе, когда образ главного героя реализует функцию хранителя культурной памяти поволжских немцев. При этом акт творчества синонимичен сотворению, что позволяет видеть в сложном романном целом повторяемость компонентов замкнутого цикла "мифа - жизни", полностью реализованного в его повествовательной структуре. Мифологический мир, окружающий Баха, находится в оппозиции к пространству советской истории, воплощенной в образе агитатора Гофмана. Возникает перевернутая картина мира: исторического как мертвого и мира культуры как мира живого. Таким образом, в романе полюс жизни и смерти меняются местами относительно настоящего и прошлого.
В этом читается глубинный замысел писательницы в репрезентации слова культуры как дарующего бессмертие и жизнь в вечности.
Ключевые слова: подтекст, мифологизм, Гузель Яхина, мифопоэтика, национальная идентичность, немцы Поволжья, историческая память.
***
Nadezhda I. Pavlova
Tver, Russia
FAIRY TALE - MYTH - LOGOS
IN THE POETICS OF G. YAKHINA'S NOVEL "CHILDREN OF MINE"
The article is to study a mythological subtext of the novel "Children of mine" by G. Yakhina, which appeared at different levels: composition, plot, construction of the system of characters ' images. Main character of the novel, Jacob Bach, and his beloved Clara are reunited into a single whole, not only as lovers, but also as representatives of two interrelated and complementary principles of German culture-folklore and literature. The interaction of this pair of heroes should be considered in this symbolic context. Thus, the novel develops a fundamentally significant for its conception motif of prophecy, which implies a subtext about the creation of the world-Logos, which is further developed in the narrative, when the image of the main character fulfills the function of guardian of the cultural memory of the Volga Germans. At the same time, the act of creativity is synonymous with creation, which allows us to grasp in a complex novel whole the repeatability of components of a closed cycle of "myth-life", fully realized in its narrative structure. Mythological world surrounding Bach is in opposition to the space of Soviet history, embodied in the image of the agitator Hoffmann. There is an inverted picture of the world: historical world as dead and the world of culture as a living world. Thus, in the novel, the poles of life and death exchange places in relation to the present and the past. In view of this conception, one can read a deep intention of the writer representing the word of culture as giving immortality and life in eternity. Keywords: subtext, mythologism, Guzel Yakhina, mythopoetics, national identity, Volga Germans, historical memory.
Второй роман "Дети мои" (2018) Г. Яхиной (автора нашумевшего романа "Зулейха открывает глаза", лауреата сразу нескольких престижных литературных премий 2015), стал редким примером, когда второе произведение оказалось "выдержанной проверкой" для писателя. В нем автор остается верна исторической тематике, а именно раннему советскому периоду 1920-1930-х гг. И на этот раз обращается к истории поволжских немцев, вопросам их национальной идентичности в переломный момент российской истории [6]. роман пророчество мотив
Частная история "маленького человека" вплетена в широкий исторический контекст, отвечая авторской задаче. В одном из интервью писательница признается: "Мне важно было создать историю, которая бы работала на нескольких уровнях. Прежде всего мелодраматическую историю о "маленьком человеке" - об учителе, который в очень зрелом возрасте встречает первую любовь и остается один с новорожденным ребенком на руках, у которого трагические отношения с женщиной и с этим ребенком. Надеюсь, эта история будет понятна многим. С другой стороны, хотелось, чтобы у романа был и этнографический пласт - чтобы в нем достаточно внятно было рассказано о культуре немцев Поволжья, об их истории, чтобы этот пласт считывался, но при этом не превалировал над человеческой историей. Хотелось, чтобы читался и пласт историко-политический, в котором рассказывается о жизни республики в составе Советского Союза, об отношениях между поволжскими немцами и вождем страны - "отцом народов". Чтобы эти слои были достаточно аккуратно и гармонично сплетены, и каждому можно было найти то, что ему по душе" [2].
Включение мифологического пласта напрямую определило и ту разительную смену манеры письма, принципиально отличную от явленной в дебютном романе "Зулейха". Более дескриптивная, с ослабленным, не столь динамичным нарративом, эта романная история позволила критикам видеть в ней то "парадоксальное сочетание внешней как бы заторможенности развития действия и психологического напряжения" [1], то "магический реализм, ставший принципом книги" [7].
Между тем редукция действия напрямую связана с углублением мифологического подтекста, что существенно видоизменяет парадигму восприятия. По замечанию самого автора, "основной романный текст - это мифологическая история" [4], нарратив которой, как показывает анализ большинства читательских отзывов, не был прочитан читательской публикой. Поэтому одна из задач данной работы - восполнить этот пробел.
Цель статьи - проанализировать мифологическую составляющую поэтики романа "Дети мои", принципиально важную для гармоничного его восприятия как единого и многоуровневого художественного целого. Предложенный анализ помогает решить вопрос о неоднозначной его читательской рецепции. Мифологический подтекст проявляется на разных уровнях: композиции, сюжета, конструирования системы образов персонажей.
За основу сюжета взята частная история школьного учителя (шульмейстера) Якоба Ивановича Баха из немецкой колонии Гнаденталь, однажды нанятого обучать 16-летнюю дочь некоего Удо Гримма на загадочный волжский хутор. Юная незнакомка (девушке отец запрещает показываться на глаза учителю) влюбляется в учителя и, не покорившись воле отца уехать на историческую Родину, в Германию, в самый последний момент сбегает к Баху. Сраженный красотой Клары (так зовут героиню), Бах влюбляется в нее, но, изгнанные жителями Гнаденталя и получившие отказ сочетаться церковным браком, возвращаются на хутор и ведут уединенную отшельническую жизнь, под сенью яблоневого сада напоминающую эдем. И лишь благодаря вылазкам в Гнаденталь герой догадывается о происходивших в то время революционных событиях в Поволжье, сопровождавших становление Немецкой Республики.
Трагическое событие, когда в дом Клары и Баха ворвались погромщики-мародеры, изнасиловав молодую женщину, становится поворотным в действии романа. Став немым от горя, Бах вскоре узнает о беременности жены. Однако счастливой супружеской жизни не суждено сбыться: Клара умирает вскоре после родов.
Дальнейшие события сосредоточены на жизни Якоба Баха и его, возможно, неродной дочери Анче в контексте исторических событий, охватывающих в романе период с 1918 до 1938 гг.
Композиционно роман состоит из пяти глав и эпилога, в зависимости от выведения на первых план отношений между центральным персонажем Якобом Бахом с одним из четырех: Кларой, Анче, Гофманом, киргизом-приемышем Васькой, Васькой и Анче. Однако магистральной линией первых двух глав являются отношения между Бахом и Кларой, которые не только представляют собой любовную пару, но и выступают в качестве своеобразных антиподов, реализуя, помимо очевидной оппозиции учитель/ученица, важную иную - воплощают собой разные модусы немецкой культуры. Носитель книжного "высокого немецкого" языка Бах с одной стороны и носительница устного народного слова неграмотная Клара с другой при встрече воссоединяются в единое целое не только как возлюбленные, но и как выразители двух взаимосвязанных и взаимодополняющих начал культуры, в данном случае немецкой. И взаимодействие этой пары героев следует рассматривать в том числе в этом символическом контексте.
Общение героев до того момента, пока Клара не сбегает от отца, эмигрирующего в Германию, и не возвращается навсегда к Баху, первоначально происходит в условиях их неузнанности: герои не видят друг друга, как то запретил отец девушки по имени Удо Гримм, их уроки проходят за ширмой. И излюбленным занятием для обоих становится чтение друг другу литературных произведений. Эта сюжетная ситуация придает функции слова исключительную смысловую нагрузку. По сути, оно становится единственным способом узнавания героями друг друга, проводником в их духовный мир, знаком духовного сближения, соединения в единое целое. Бах, который сначала "слушал и переводил - перелицовывал короткие диалектальные обороты в элегантные фразы высокого немецкого", постепенно стал "готов слушать Клару часами" [8, с. 62]. Затем для изгнанных из Гнаденталя возлюбленных, не венчанных пастором, оставшихся навсегда жить в уединении на хуторе, художественное слово остается единственным средством их взаимопонимания ("Да, и говорили они теперь мало. Все, что не требовало слов, делалось молча: по взгляду или кивку головы" [8, с. 90]). Наконец, немота Баха полностью нивелирует необходимость обыденной речи, одновременно становясь знаком предельной гармонии душ главных героев. "Язык молчания" эстетизируется как наивысший духовный акт коммуникации, подобно описанному М. Метерлинком в работе "Сокровище смиренных": ":...ибо только в молчании распускаются неожиданные и вечные цветы, меняющие форму и окраску согласно душе, близ которой мы находимся. Души взвешиваются в молчании, как золото и серебро в чистой воде, и произносимые нами слова имеют смысл только благодаря молчанию, в котором они плавают" [5, с. 25].
Кроме того, художественное слово в дискурсе образов Клары и Баха пророчески отзывается и в их судьбе. Так, стихотворение М.Ю. Лермонтова "Из Гёте", которое прилежно декламирует на уроке чтения Клара, трагическим образом воплощается в ее жизненном сценарии, суля ей вечный покой. А литературный отрывок из баллады "Лесной царь" В.А. Жуковского находит реализацию в мотиве трудной борьбы Баха за жизнь младенца, чудом отвоеванного у природы.
Так в романе зарождается принципиально значимый для его концепции мотив пророчества. Вначале Клара, а затем Бах становятся носителями пророческого слова. На это указывает фрагмент, когда Бах просил Клару, "как раньше, рассказывать ему сказки - и она прилежно рассказывала, по первому, второму и десятому разу: про лесорубов и рыбаков, трубочистов и садовников, про золотые яблоки и серебряных говорящих рыб <...>. Иногда казалось, что она рассказывает про хутор и про них самих. А Бах теперь и лесоруб, и рыбак, и трубочист, и садовник". Попутно заметим, что миф о Пигмалеоне и Галатее, сулящий свое воплощение в романе, в итоге не осуществляется: Клара также становится в позицию учителя по отношению к Баху, - что подчеркивает персонифицированную в этих образах озвученную нами ранее идею равноправности двух начал словесной культуры - фольклорного и литературного.
Актуализированный мотив пророчества, сбывшегося слова, имплицирует подтекст о сотворении мира-Логоса в романе, получающий дальнейшее интенсивное развитие в его нарративе. Сигналом его развертывания в тексте служит ключевой эпизод, когда Бах из школьного учителя превращается в автора. Оставшись в полном одиночестве с младенцем на руках после смерти Клары, Бах в обмен на коровье молоко на хуторе вынужден пойти на условия одержимого идеей построения нового советского Гнаденталя коммунистического активиста Гофмана, прибывшего в немецкую колонию для формирования новой идеологии поволжских немцев, и становится писателем-сказочником, а в сущности источником народной памяти гнадентальцев, преданий и суеверий поволжских немцев: "Казалось, записанные на бумаге детали исчезнувшей гнадентальской жизни поднимались из небытия и становились неуязвимы для времени: уже не могли быть забыты или утрачены" [8, с. 184]. Занявшая у него девять вечеров "история основания Гнаденталя", включающая подробности от "происхождения местных географических названий", "песенок и шванков", "народных примет", "особенностей местного говора" до технологии "изготовления саманного кирпича" и "способов засолки арбузов" [8, с. 181] и т. д., реализует функцию хранителя национальной идентичности, посредника между миром исторического прошлого немецкой колонии со времен Екатерины II и миром наступившего советского будущего. Своеобразное художественное выражение эта мысль получает в метафоре шитья как соединения двух противоположных частей топографического локуса: правобережного - уединенного хутора, мистического места с будто остановившимся циклическим временем, хутора Баха и Клары, и левобережного, вовлеченного в жестокую историю становления Немецкой республики, с линейным историческим временем. Бах - "немой отшельник с седой бородой, снующий по заснеженному полотну Волги с одного берега на другой и обратно, подобно ткацкому челноку" [8, с. 185]. В этом смысле его Календарь, охватывающий период с 1918-1938 гг. и представляющий летопись для будущих поколений, как и "гнадентальские хроники", развивает тему исторической памяти - главную в романе.
Источником баховских сказок становятся фольклорные немецкие сюжеты, рассказанные ему Кларой. При этом важна следующая подробность: наряду с использованием героем в качестве источника фольклорных сюжетов немецкой сказки, важна узнаваемость сказочных черт в персонажах самого романа - поволжских немцах, коими их видит главный герой: "Палитра Баха была проста: с одной стороны - немудреные фольклорные фабулы, с другой - знакомые люди. Удо Гримм оборачивался жадным великаном, королевичем-чревоугодником или хвастливым ландграфом; старуха Тильда - вредной ведьмой или бранчливой пряхой; юная Клара - то прекрасной королевной, то добродетельной падчерицей; бирюк Белль-с-усами - сапожником, башмачником, егерем и форейтором, непременно злым и недалеким..." [8, с. 225].
Сказочная и, более того, литературная узнаваемость персонажей является принципом их изображения в романе "Дети мои". Сюжетно-образная ткань повествования буквально пропитана литературными аллюзиями и реминисценциями, отсылающими к самым разным образцам преимущественно немецкой словесной культуры, начиная от выбора в качестве главного героя неприметного 32-летнего учителя, в ком своеобразно реализовано представление о традиционном романтическом двоемирии. Незаметный для всех, заикающийся Якоб Бах, типичный "маленький человек", страстный поклонник Новалиса, Шиллера, Гейне, Гёте, "преображается, оставшись наедине с собой, в истинного немецкого поэта-романтика, витийствующего на высоком немецком, истово любящего бури, пешие прогулки и поэзию, которой его "обожгло еще в юности" [8, с. 19]. Таков первоначальный портрет героя. И завершается фоновыми персонажами - киргизом Кайсаром, разбойничьего вида, провожатого Баха на уединенный правобережный хутор; отцом Клары - "могучим" человеком, напоминающим великана из немецких сказок (наподобие "Великан и портной"), старухой-пряхой Тильдой, цеплявшей "длинными когтями пук кудели из объемистой корзины" [8, с. 42], босой "молчаливой сторожевой" [8, с. 59] девушки во время баховских уроков, горбуном Гофманом "с девически-нежным лицом и уродливым телом" и др.
Иначе говоря, фольклорные черты или литературное происхождение героев становятся условием их жизни в тексте романа, подобно тому, как внешняя схожесть гнадентальцев с персонажами немецкого народного творчества становится условием их включения Бахом в авторские сказки, пророчески начавшие сбываться. Наблюдается следующий параллелизм: сойдя со страниц сказочных фольклорных текстов, немцы Поволжья обретают жизнь в романе Яхиной, подобно тому как сказочные сюжеты, воссозданные Бахом, "оживают" в мистических, благодатных и трагических совпадениях, начавших происходить в Гнадентале. Так зарождается идея культурного детерминизма жизни и сущности человека, принципиальная для авторского мироощущения и художественного мира романа.