Однако у символического строя цифрового котокода есть еще один значимый аспект: кошка -- в первую очередь квартирный питомец, воплощающий домашнюю территорию и старт одомашнивания любого другого места (в 2019 г. кошек по объему в интернет-трафике вытеснили собаки, но это вытеснение объяснялось модой на корги, терьеров, чихуахуа -- мелкие породы-компаньоны, удобные для содержания в городском жилье и отличающиеся или декоративностью, или «ручным» характером, или и тем и другим одновременно, что сближает их с кошками). В этом отношении дом позиционируется как убежище не только от внешнего мира, но и от конца света, укладываясь в логику двоемирия постапокалиптики, как островок порядка, противостоящий хаосу [11, с. 333]. Кошка символически маркирует освоенное пространство, в котором она может позволить себе любое поведение, именно поэтому метаморфозы пользовательской идентичности удобно переводятся в котокод.
Котомемы в условиях кризисных социальных изменений
В допандемийный период логика большинства котомемов обсуживала самоидентификацию пользователя и строилась на антропоморфизации. Если в старом интернете особенно была востребована странность глупо ведущих себя котов, комплементарная представлению о себе как о карнавальном гике, развлекающемся развенчанием любых высоких смыслов, то в новом котики легко воплотили образ маленького человека масс для первых постсоветских поколений, деятельность которого виртуальна и при этом отчуждена самой своей эфемерностью. Не кот наделяется человеческими чертами, а человек -- кошачьими. Здесь начинается обратный антропоморфизации процесс переноса культурно декларируемых качеств животного на человека, который можно обозначить как фелинизацию. Например, было установлено, что кошки в процессе одомашнивания специализировали свое мяуканье для общения с людьми [12], использовав вокализацию, предназначенную для котят и редко используемую в общении взрослых кошек [13].
Иначе говоря, для общения с людьми наиболее эффективной оказалась кошачья «детская речь», и в этом смысле кошки взаимодействуют с нами как с неразумными котятами. Если с кошачьей точки зрения люди действительно не отличаются умом и сообразительностью, то обвинения в том, что кошки равнодушны к своим хозяевам, абсолютно несостоятельны. Более того, социальное взаимодействие с людьми являєтся наиболее предпочтительной категорией стимулов для большинства кошек, опережающим даже еду [14]. Тем не менее представление о том, что кошки выбирают место, а не человека, являются крайне устойчивым массовым стереотипом.
Накопленный стратегией антропоморфизации багаж смыслов уже воспринимается как культурная аксиоматика, которую интересно деконструировать, расшатывать и углублять новыми играми фелинизации. Такой точкой перехода можно считать появление мема с двумя котами весьма побитого жизнью вида, сидящими на крыше.
Текст мема: «Сань, скажи мне, а что такое мы вчера пили, что проснулись на крыше хрущевки в Саратове? -- То есть то, что мы коты, тебя вообще не смущает?» (рис. 1) Пользователь и кот отождествлены до степени неразличимости, между жизнью массового пользователя и жизнью кота поставлен знак равенства.
Рис. 1. Похмельные коты в Саратове Источник: https://i1.u-mama.ru/8b9/717/ab5/7708a98d7a0b22b6e90 5005a9e66fd43.jpg (дата обращения: 15.05.2022).
Эталонный лидер мнений получает доход, монетизируя образ демонстративного прожигания жизни. Имитация через постановочные фото и видео знакового потребления, путешествий, саморазвития позволяет в свободное от них время прокрастинировать, залипая в новостных лентах, сериалах, компьютерных играх, спрятавшись от реальной жизни на удобном диване, под теплым одеялком. Эта изнанка и становится объектом идеализации котоконтента, воспевающего существование, дистанцированное от обременительных трудовых обязанностей, верховными ценностями которого являются сон, еда и игры. Это то, к чему стремится массовый пользователь независимо от степени своей сетевой успешности. Показательно, что в котомемах снижается ценность так называемого основного инстинкта, который для стерилизованного кота не выносится полностью за скобки, но трактуется как маргинальный источник конфузов, непонятных событий и собственного странного поведения, связанного с неуклюже осваиваемой областью взрослых отношений, наиболее комфортная роль в которой -- роль наблюдателя. Котопользователь -- социальный паразит, который прекрасно знает, что его благополучие зависит от существ («кожаных», «человеков», родителей и т. п.), которых он считает неизмеримо более глупыми, чем он сам. Однако залогом его доминирования является не интеллектуальное превосходство само по себе. Напротив, цифровые коты демонстративно утверждают свое право быть безграмотными дилетантами, брезгливо или с любопытством наблюдающими за непонятной им за человеческой суетой вокруг «важных дел». Риторика прозрачности все больше акцентирует внимание на нормативности сетевой речи, и язык кошачьих мемов (кошачий пиджин, lol speak) не без изящества обходит ее новые требования -- коты не выходят за пределы логики детского лепета, их речь состоит из «кушоц», «деняк», «памагити», «тьмок», «кусь» «тыгыдык», в ней непредсказуемо используется мягкий знак, намекающий на обилие шипящих и мягких «р», передающих мурлыкание и шипение.
Точно так же котоконтент противостоит культуре троллинга, откровенно манифестируя все «уязвимости», обычно тщательно скрываемые в ходе хейтерских атак. Его персонажи прославляют свою бестолковость, непонятливость, обидчивость, ранимость, растерянность, превращая в главное оружие собственную «мимимишность». Котоконтент экспрессивно сентиментален, демонстрируя радикальные чувствительность и наивность, табуируемые в поведении взрослых людей. В этом контексте кот стал инструментом «овнешнения» собственного взгляда при его рефлексивной настройке. Образ жизни домашнего питомца становится репрезентацией утопического проекта сетевого социопата. Несмотря на очевидные провалы по всем фронтам канонической масскультовой модели жизненного пути (достижения по блокам «семья», «карьера», «публичное признание»), кот великолепен, прекрасен, обожаем. Его холят и лелеют потому, что в этом его судьба и предназначение.
Внешний мир вторичен по отношению к коту, он имеет право на существование только на правах скрытой инфраструктуры обслуживания его потребностей и прихотей. Раз из мира приходят корм, пакеты и коробки, «пусть будет». Итак, котоконтент маркировал домашнюю среду как авансцену любых событий в жизни пользователя. Но в рамках данной статьи больший интерес представляет совпадение отмеченного обстоятельства с эскалацией череды социальных кризисов, каждый из которых сегодня изначально интегрирован в цифровую медиасреду. Принципиально новым видом кризиса стала пандемия COVID-19 и вызванные ею беспрецедентные карантинные меры по всей планете.
Население, закрытое на самоизоляцию, впервые получило опыт перевода подавляющего большинства социальных связей в онлайн-формат. Соответственно, весьма существенно увеличилось среднее время, проводимое пользователями в онлайне при депривации привычных форм социальных контактов. На этом фоне запустилась цепь экономических, политических и этнических кризисов, каждый из которых только усиливал и продолжает усиливать информационную перегрузку. Для циркулирования котоконтента все это означало переключение на две функции -- поддержание несложных социальных интеракций, обеспечивающих положительный социальный опыт и рефлексивную детализацию возросшего отклика на медиаповестку для людей, включавшихся в нее в обычном социальном режиме от случая к случаю. Выполнение первой функции можно проследить на мемах циклов «Шлепа» и «Чмоня», распространение которых отличается партнерской поддержкой и комплементарностью. Шлепа -- домашний каракал Гоша, его фотография с мейн-куном Жорой появилась в 2019 г. в Instagram Meta признана экстремистской организацией на территории РФ., потом перешла в Twitter и Reddit, оттуда проникла в рунет и в генераторы мемов. Английское прозвище Гоши «Big Floppa» сменилось русским «Шлепа» (рис. 2).
Рис. 2. Большой Шлепа
Источник: https://ifunny.co/picture/what-are-you-doing-floppa-isnot-amused-Nh0t12a18 (дата обращения: 15.05.2022).
Брутальность каракала развернула мем-сюжеты «Большого русского кота» в национальный характер в милитаристском ключе -- например, известен мем в лубочном стиле, представляющий каракала следующим образом: «Шлепа -- кот большой да русский, всем интернетам люб.». Есть цикл мемов, представляющий Шлепу в роли советского танкиста; особенно популярны мемы, утверждающие и опровергающие тезис о том, что Шлепа -- военный. Эту линию продолжают мемы на тему «обвинений» Шлепы в военных преступлениях: «Опять про меня пишут враки в интернете. Я не люблю военные преступления, я люблю мятные пряники» (расстроенный Шлепа положил морду на скрещенные лапы, глаза закрыты, уши поникли кисточками вперед), «Во-первых, ваша честь, я не военный преступник. Во-вторых, ничего, если я хлебну немного тархуна?». Однако большая часть мемов о Шлепе не связана общей темой, в них по принципу «котылька» Шлепа ассоциируется с дядей Степой, шиповником; в Шлепу может превратиться Грегор Замза. В 2021 г. стартовал флешмоб, посвященный фотографии со Шлепой, сидящим в ванне. Эта фотография отправлялась родителям участником через мессенджеры с сообщением «Смотри, это Шлепа, большой русский кот. Как он тебе?», а в личном профиле публиковался скриншот их реакции. Таким образом, вокруг мема формировалась развлекательная и объединяющая цифровая социальная активность, продолжающая логику карантинных проектов типа «Изоизоляция». Территория мема формировала карнавальную среду, ослабляющую воздействие тревожных новостей.
Чмоня -- «Маленький русский кот», младший преемник Шлепы и его друг. Мем начался с фотографии маленькой кошечки Вирго, сидящей с растерянным видом на приборной панели автомобиля. Согласно легенде, эта кошечка была идентифицирована фильтром, распознающим предметы по фотографии, как «Чмоня 100 %» (рис. 3), мем развивается через прославление «маленькости» и «мимимишности» в духе малыша Йоды, либо через противопоставление этих качеств брутальному контексту -- Чмоня превращается в Ведьмака, например, или становится серым кардиналом событий в Казахстане. Мемы с Чмоней часто используются для демонстрации оценки собеседника или его идей, укрепляя положительный эмоциональный контекст интеракции и поддерживая контакт.
Рис. 3. Чмоня
Источник: https://memepedia.ru/kotenokchmonya/
Показателен социальный аспект мифологий «русских котов». Обычно персонажи мемов вполне автономны, поэтому, попадая в чужие мем-вселенные, они действуют как узурпаторы, захватывающие центральную позицию в чужом мире. Сюжеты же дружбы Шлепы и Чмони, а также их комической вражды с котом-сфинксом Бингусом строятся по схемам горизонтального контакта через комментарии, что не предполагает интервенции в изображение мема. Функция детализации кризисной медиаповестки связана с появлением так называемых «мемов-летописцев», а именно цикла мемов «Наташа, вставай! Мы все уронили» (рис. 4). Мем-исходник появился после фотографии 2019 г., на которой спрятавшуюся под одеялом ранним утром будили голодные коты. С марта 2020 г. Наташины коты обыграли абсолютно всю кризисную политико-экономическую повестку, уронив гречку, нефть, конституцию, метеориты и многое другое, перешли на календарную повестку, быт, удаленку, культуру и дали пересечение с собаками, совами, зомби, захватили «рыбов».
Рис. 4. Наташа, вставай! Базовый мем
Источник: https://memepedia.ru/natash-my-tam-vsyo-uronili/ (дата обращения: 15.05.2022).
Созданная пользователями серия мемов беспрецедентна по масштабам (моя личная коллекция мемов «Наташа, вставай», собранная по лентам социальных сетей и Яндекс-картинкам, приближается к 500 единицам) и уровню проникновения в медиасферу и офлайн через мерч (распространение которого было приостановлено сообщением автора мема в 2021 г. о намерении получить на него патент).
Исследователи подчеркивают, что Наташины коты стали живой летописью абсурдности и непредсказуемости, утверждающей надежду на возможность восстановления разбитого на осколки социального мира после того, как коты наиграются и придут мурлыкать на колени к хозяйке [15, с. 419]. Даже выход мема в литературное пространство в ракурсе трагического пафоса христианского апокалипсиса (см., например, стихотворение-меминтерпретацию «Вострубил третий ангел...» Марии Килден) заканчивается утверждением необходимости кормить котов в последнем финале. Именно поэтому Наташины коты абсолютно не антропоморфны, они утверждают реальные особенности поведения домашних питомцев, «заземляя» пугающую повестку до бытовых неурядиц, для которых существуют понятные и привычные способы нейтрализации. Во вселенной Наташиных котов с любым кризисом удастся справиться надежными домашними средствами, приватная жизнь непоколебима.
Заключение
Итак, мемы с котиками демонстрируют нам симбиоз кодов и логик сетевой коммуникации «старого», карнавального, и «нового», будничного, интернета. Разбор кейсов показывает установку на открытую позитивную коммуникацию и рост детализации повестки в котомемах, позволяющей быстро осмыслить происходящее и переключиться на новый вызов. Цифровые котики не просто отвлекают пользователей от тяжелых мыслей, они поддерживают реальность, в которой коллективное «мы» разделяет свою беспомощность, не унывая по ее поводу, а получая от нее удовольствие. Именно по этой причине не кошки наделяются человеческими чертами, а человек переносит на себя кошачьи стратегии поведения и идентифицирует себя с ними. В итоге мемный котоконтент в условиях кризисов работает по принципу убежища. Акцентируя сентиментальность, он легитимирует эмоциональные уязвимости пользователей, отстаивая их право на ранимость, «маленькость», нежелание брать на себя ответственность за приходящие перемены.
Также успешно его противостояние культуре отмены -- отменять можно персонализированного пользователя, цифровому котику такая угроза не страшна: во-первых, он неразличим в своей неотразимости с другими котами, во-вторых, на его образ жизни отмены никак не влияют. Перевод места действия кризиса в домашнее пространство изменяет масштабирование последнего, делает его соразмерным повседневным усилиям людей и подчеркивает его временный характер. Если старая нормальность становится недостижимой в рутинизации перманентной пересборки распадающейся реальности, то нормальным становится приручение кризиса через сам акт ответа на него котомемом, потому что мем смешной, а ситуация страшная.