Поскольку web 2.0, или «новый интернет», в центр приоритетов развития сайтов ставит контент, создаваемый пользователями, а технические и программные средства производства визуального контента стали массовыми, сразу наметился тренд на ослабление текстовой культуры. Если в старом интернете графическая информация сводилась к использованию эмотиконов, тиражированию преимущественно профессиональных изображений и обмену гиф-анимацией, то в социальных сетях массы пользователей делятся собственными видео, фотографиями и изображениями. Социальные действия оставляют небывалое число цифровых следов визуального толка, позволяющих подтверждать, что те или иные люди действительно пересекались в совместных проектах.
Эта тенденция является одним из ключевых вызовов современности цифровой гуманитаристике, поскольку методы анализа визуальной информации, от социологических до антропологических, значительно уступают по совершенству приемам работы с информацией текстовой. Новый интернет прозрачен. Если нетикет, выработанный в ранние времена, вменял как максиму длительное молчаливое присутствие в качестве читателя, позволяющее адаптироваться к локальным нормам взаимодействия (ср. с императивом «lurk more», использованным в названии неформальной энциклопедии сетевого фольклора «Луркморье»), то сегодня вхождение в интернет-коммуникацию, напротив, требует максимального привлечения внимания. Именно поэтому во время массовой интернет-миграции марта 2022 г. в российские социальные сети «цифровых беженцев», покидавших обжитые западные ресурсы, наиболее типичным способом старта были посты формата эгоцентрической манифестации («Привет! Меня зовут ХХХ, я занимаюсь ХХХ, решила вернуться в родной контактик, подписывайтесь на меня, жду ваших лайков!»).
Старый новый интернет: ключевые перекрестки социокультурного ландшафта
Разграничение старого и нового интернета крайне значимо в тех случаях, когда необходимо установить различие в коммуникативных репертуарах пользователей и выяснить специфику доминирующих в сети социальных связей. Однако процедура демаркации старого и нового не должна заслонять факта сосуществования этих двух миров. С одной стороны, действительно наблюдается если не остановка элитарных творческих поисков в производстве ориентированного на текст контркультурного цифрового мифофольклора, то как минимум его длительная пробуксовка с точки зрения притязаний на универсальность кода.
С другой стороны, развитие социальных сетей рекрутировало пользователей, которые в принципе не могли быть интегрированы в старый интернет по базовым цензам -- образованию и доходу. Пользователи нового интернета получают доступ через вездесущие смартфоны и предельно простые, friendly интерфейсы.
Таких пользователей логично сравнить с аудиторией традиционных массмедиа, и в этом качестве они были и остаются потребителями массовой культуры. Государственная политика в инфосфере привела к устойчивому интернет-присутствию всех структур власти и бизнес-проектов, включая представительство в социальных сетях, где в результате оказалась репрезентирована вся та социально-политическая вертикаль, в оппозиции к которой изначально развивался интернет.
Прозрачность социальных сетей приближает коммуникацию в них к нормам официального взаимодействия, что приводит к доминированию этических политик, ориентированных на толерантность в версии защиты меньшинств, запрету распространения признаваемого незаконным контента и утверждение признанных языковых норм.
Максимизация и радикализация сетевой этики сформировала новую систему ранжирования социального авторитета пользователей и стала основой культуры отмены и культуры постправды, невозможной в условиях анонимности. Там, где продвижение мнения прямо зависит от количественных показателей (числа фолловеров, обеспечивающих лайки и репосты), ключевой становится связь личного бренда и субъективного сообщения. Личный сетевой бренд дает колоссальные преимущества с точки зрения усиления социального влияния, и его уничтожение становится мощнейшим медиаинструментом, позволяющим через баны и блокировки лишать голоса тех, кого в реальности офлайн поддержали бы широкие слои единомышленников. В итоге утверждается парадокс, лежащий в основе функционирования экосистемы социальных сетей. Диалектика культуры троллинга и культуры отмены работает следующим образом: троллинг как протест дает рост рейтинга, отмена обеспечивает его обрушение на пороге превращения в реальную социальную силу. Отмена нужна, чтобы рассеивать пирамиды фолловеров, жесткая конфигурация которых замедляет приток и взлет новых пользователей. Предположение о том, что распространение сервисов социальных сетей отменило культуру старого интернета, ошибочно. Скорее всего, даже утверждение о том, что его социальное влияние ослабело, является весьма преждевременным.
Во-первых, существует так называемые темный интернет, в котором активно продолжается интернет-взаимодействие тех, кто остро заинтересован в сохранении анонимности (от киберпреступников до представителей подпольных сетевых культур, формирующихся вокруг нелегального политического и неполитического контента), и глубокий интернет (именно в него ушли ресурсы старого интернета после отключения за неуплату хостинга, данные, удаленные модераторами, и т. д.).
Во-вторых, новый интернет не предполагает зачистки старого, скорее, он переопределяет границы серой и белой зоны таким образом, что контент, принципиально производимый как анонимный по старым правилам, сосуществует и пересекается с корректным контентом нового интернета. Например, сегодня даже дипломаты могут позволить себе использование интернет-мемов, а к рядовым пользователям применяются требования соблюдать стандартный офлайновый этикет и лингвистические нормы. Достижение такого баланса требует существования сетевых перекрестков, на которых осуществляется гибридизация правил и техник оперирования контентом. Изначально такую роль играли сатирические энциклопедии на Вики-движке: в 2004 г. была основана Encyclopedia Dramatica (позиционируется как «сообщество интернет-троллей», использует формат энциклопедических статей для описания объектов субкультуры Anonymous), в 2005 г. -- Uncyclopedia (пародирует статьи Википедии, используя весь спектр интернет-юмора как инструмент сатиры), в 2007 г. -- Луркоморье (на старте позиционировалась как энциклопедия интернетмемов, неформальная, неформатная, фривольная юмористическая энциклопедия интернет-мифологии, активно использует интернет-сленг и ненормативную лексику, характерный стиль в синтезировании которых обозначается термином «луркояз»).
Википедия в этот период отстаивала свой статус источника, способного удовлетворять академическим критериям, поэтому статьи, посвященные объектам низовой интернет-культуры, чаще всего удалялись, а нейтральность стиля изложения, не допускающая языковые игры, была и остается для нее фундаментальным правилом. Все, что отклонялось Википедией, стало основой отмеченных проектов. Довольно быстро каждый из них стал знаковым, и, несмотря на свой однозначно маргинальный статус, авторитетным среди пользователей изданием.
Неформальные энциклопедии размыкали семиотические коды старого интернета, делая доступным непосвященным то, что раньше можно было усвоить только за длительное время пребывания на элитарных по меркам интернет-культуры ресурсах, причем публичное признание в неосведомленности было поводом для всеобщих насмешек. Перевод элитарного кода в достояние масс и стал механизмом преемственности между мирами интернета. Как отмечает один из пользователей Хабра, «Лурк стал для русскоязычных интернетов и их сленга примерно тем, чем Пушкин -- для русской литературы и литературного языка» Лурк, великий и ужасный: восход и закат энциклопедии рунета // Хабр. URL: https://habr.com/ ru/company/ruvds/blog/571676/ (дата обращения: 15.05.2022)., и с этим трудно не согласиться. Несмотря на то что ориентированные на контркультуру ресурсы генерировали контент, вызывавший государственное давление (судебные иски и блокировки), довольно долго они находились в стадии роста с точки зрения увеличения как числа статей, так и числа читателей и активных участников-авторов. Причиной роста была сверхактуальная потребность в быстрой инкультурации пользователей, впервые вошедших в интернет. У них не было времени на погружение в субкультуры через включение в жизнь сообществ, и прямое информирование было достаточно эффективным для того, чтобы самостоятельно развивать свои эгоцентрические сети.
Однако этот рост не мог быть безграничным: цифровой контент в подавляющем большинстве случаев вторичен сам по себе, поскольку является формой реакции на актуальную повестку дня. Чем больше аудитория и чем короче цикл повестки (а она сегодня обновляется минимум ежедневно), тем больше нужно реагирующего контента. Если юмор локален, то его массовое вирусное распространение невозможно, поэтому выживает контент, близкий и понятный пользователю, но по формату и стратегиям напоминающий шутки старой цифровой элиты.
С точки зрения обучения альтернативные энциклопедии не столько транслировали фактические данные (вряд ли кто-нибудь станет утверждать, что молодые сетевые лидеры мнений знают, кто такай Медвед), сколько обнажали принципы создания парадоксов и шуток, показывали, как столкновение контекстов и форматов вызывает смех. Сетевые споры вокруг падения роли альтернативных проектов продолжаются и по сей день, однако очевидно, что примерно с середины 2010-х гг. их инкультурирующая функция угасает при росте архивной ценности. Перекрестки старого и нового интернетов дрейфуют непосредственно в социальные сети; сервисы генераторов мемов, появившиеся еще в первом десятилетии нынешнего века и активно развивающиеся во втором и третьем в форме автономных сайтов, встраиваются непосредственно в социальные сети.
Наиболее популярные юмористические паблики ВКонтакте, агрегирующие собираемый по всему интернету мем-контент, часто мифологизируют свою позицию преемника по отношению к элитарным сообществам старого интернета (например, паблик «Лепра»). Итальянские исследователи М. Тиболт (M. Thibault) и Г. Марино (G. Marino) в 2018 г. предложили свою концепцию взаимодействия старого и нового интернета (для их обозначения они использовали концепты «Интернет» и «Социальная сеть» соответственно, на мой взгляд, не слишком удачные в том смысле, что интернет всегда представлял собой совокупность сетей, а социальные сети являются интернет-сайтами; разумеется, противопоставление старого и нового интернета также имеет смысл только до появления «нового нового» интернета на основе сервисов будущего, но, пока они не появились, предлагаемая мной операционализация понятий останется рабочей и интуитивно понятной) [7]. Работая в лотмановской парадигме семиосферы [8], интегрирующей множество автономных семиотических пространств, составляющих центр и периферию, итальянские авторы считают, что старый интернет представляет собой смыслопорождающую периферию, абсолютизирующую игру как способ коммуникации, а новый переходит в ядро, отрицающее игры и устанавливающее режим серьезности. Если маргинальный старый интернет обеспечивает продуктивный инновационный семиозис, то ядро стягивает все смыслы, насаждая «риторику прозрачности» [9] и гомогенизируя субкультуры периферии.
Хотя авторы сосредоточены на противостоянии двух этих семиотических миров, в фокусе их внимания находится именно точка их пересечения, перекресток двух культур, а именно -- котоконтент. На основе анализа иконографии наиболее популярных мемов с кошками они приходят к выводу, что цифровая кошка является фабрикой мемов (мемплексом) и одновременно мощным гипермемом: «...кошка -- всегда потенциальный мем, любой другой мем может быть котифицирован и т. д. -- с бесчисленными вариациями, итерациями и распространением» [7, р. 487]. Котоконтент в формате мемов был и остается крайне популярным в старом интернете, но в новом массово создаются собственные котомемы, подкрепленные огромным количеством цифровых фотографий домашних питомцев. Трафик этого контента постоянно пересекается, формируя трансинтернетную территорию «приватизированного» пространства, в котором пользователь независимо от выбранной стратегии медиаприсутствия (анонимность vs прозрачность) чувствует себя «дома». Действительно, котоконтент исключительно популярен во всех вариациях практик создания и обмена изображениями, поскольку адаптируется ко всем форматам цифровых субкультур. Разумеется, котоконтент популярен и в силу своего прямого содержания, например исследование 2015 г. Дж. Г. Майрик (J. G. Myrick) показало, что «счастье, получаемое от просмотра интернет-кошек, может смягчить взаимосвязь между мотивами промедления, чувством вины и удовольствием» [10].
Однако важен и символический потенциал котоконтента: кото-мемы могут легко аккумулировать смыслы, характерные для порнотематики (от «кошачьих» эпитетов и атрибутов дискурса до порно-среза популярных фэнтези-жанров, например «фурри»), насилия и садизма (например, Zippo Cat), в разной степени эмоциональной интенсивности, от тонкой игры через намеки до прямой манифестации. При этом кошачья тематика адекватно встраивается в официозные дискурсы для снижения их пафоса в сторону допустимого мягкого юмора -- поэтому фотографии (особенно селфи) с домашними кошками стандартно используются имиджмейкерами для приближения публичного имиджа к аудитории.
Культурный символизм мифологемы кошки чрезвычайно богат. М. Тиболт и Г. Марино связывают его чрезвычайную успешность в цифровой среде, во-первых, с широким спектром антропоморфизации кошачьего поведения, включающим практически все эмоции, фиксируемые эмотиконами, а во-вторых, «дураковатостью» (derpness -- слово, появившееся в интернет-сленге благодаря неуклюжей и косоглазой героине мультсериала «My Little Pony») кошек [7, р. 487], их способность с энтузиазмом и отвагой совершать бессмысленные действия и приходить от них же в ступор, резко диссонирующая с их «традиционной» независимостью и надменностью. Действительно, в этом случае кошка выступает амбивалентным знаком, совмещающим снобизм и наивность, а потому одинаково успешным и в старом, и в новом интернете. От мистической владелицы древних тайн к эгоцентричному инфантильному существу, главная ценность которого в том, что «у него лапки», -- кошка легко символически объединяет эти полюсы.