Сентиментальный визуальный контент новой нормальности: как цифровые котики одомашнивают кризисы
С.В. Тихонова
Аннотация
Автор обращается к социокультурным трансформациям интернет-среды, которые повлияли на развитие сентиментального контента «про котиков» с его функциями, особенно значимыми в условиях кризисных явлений.
Культурные истоки сентиментального контента автор связывает с пересечением «старого» интернета с его анонимностью, контркультурностью, авангардностью и минимализмом обратной связи и «нового» интернета, характеризующегося построением многоканальных систем коммуникации и стремлением к тотальной визуализации информационных сообщений. Интернет-мемы с котиками (далее -- котоконтент) представляют собой, по мнению автора, функциональный инструмент социальной реакции на общественные кризисы, эволюция чего вписана в общий контекст «реформации» интернета.
Пандемия COVID-19 наложилась на каскад социальных кризисов, утвердивших понимание новой нормальности как перманентной социальной ситуации, в которой посткризисная стабилизация принципиально не предполагает возвращения к докризисным состояниям. Эти условия меняют адаптивные стратегии пользователей: начинается дрейф от стратегии мобилизации ресурсов, которые быстро исчерпываются в условиях каскада, к стратегии изменения отношения к кризисам и к собственным ограниченным возможностям.
Автор выявляет роль котоконтента как перекрестка, на котором встречаются ключевые установки старого и нового интернета, а именно культура троллинга и культура отмены. Сентиментальность контента рассматривается как форма снижения регистра распределенной социальной рефлексии, предполагающей новые способы позиционирования социального взгляда, синтезирующего черты цифрового котика и массового пользователя социальных сетей. Выявлены две ключевые функции котоконтента -- поддержание несложных социальных интеракций, обеспечивающих положительный совместный социальный опыт, и рефлексивная детализация отклика на медиаповестку в условиях беспрецедентного массового усиления медиаприсутствия. Автор приходит к выводу, что мемы с котиками центрируют стиль жизни массового пользователя в домашней среде. Включение в нее кризисной повестки равнозначно новому способу масштабирования социальных макропроблем, с которым индивидуальный пользователь принципиально неспособен справиться. Благодаря контенту про котиков кризис переводится в регистр хаотизации домашнего уклада, с чем пользователь может справиться привычными способами. В итоге цифровые котики помогают пользователю одомашнить и «приручить» социальный кризис.
Ключевые слова: интернет-мем, котоконтент, котомем, культура троллинга, культура отмены, кризис, COVID-19, web 1.0, web 2.0.
Введение
С июля 2021 г. редкий пользователь рунета не обозначал словом «кросивое» желаемый объект, обладание которым очередной кризис отодвигает в туманную даль. В это время новая постироничная подпись дала вторую (и куда более эффектную) жизнь фотографии предположительно китайского происхождения, попавшую в мемы и демотиваторы в 2014 г. Четыре кошки сидят полукольцом около уличного продавца рыбы, еще четыре «зеркалят» их вежливые, но напряженные позы чуть дальше. Кошек завораживает рыба, к которой они не смеют прикоснуться. Многочисленность животных, предпочитающих гулять поодиночке, подчеркивает, что их сдержанность объясняется не страхом, поэтому всю сцену легко прочитать как вмененное культурой смирение.
Подпись «Вы продаете рыбов? -- Нет, просто показываю. -- Кросивое...» усиливает подтекст окончательности жестокого отказа тем, кто согласился ради прекрасного на чуждые для себя и невозможные правила. Мем провоцирует не только смех, он вызывает умиление и сочувствие. Между маленьким котиком, стоически демонстрирующим несвойственную ему благовоспитанность перед ликом недосягаемой мечты, и рядовым пользователем так много общего именно потому, что от активности человека зависит все меньше, он все острее ощущает свою «маленькость».
Новые нормы не справляются со сдерживанием хаоса, который только нарастает вместе с трещинами в социальном порядке [1]. Маркером рутинизации кризисов становится расцвет сентиментального контента, в котором пользователь отождествляется с маленьким персонажем-котиком, переживающим кризис. Исследователи обычно соглашаются с тем, что для мемов характерна «склонность к жесткой агрессии, дезавуированию объекта репрезентации» [2, с. 255], однако в условиях травмирующих социальных изменений очевиден рост числа мемов, ориентированных на противоположную стратегию. Сентиментальный котоконтент позволяет пользователям находить выход для своей уязвимости, обнаруживая ее способом, который максимально снижает риски осуждения и хейтинга. Цель данной статьи -- выявить функции сентиментального котоконтента через обращение к эволюции цифровой культуры. Разбор специфики раннего, или «старого» интернета с его элитарным стебом и постиронией, а затем обращение к логике масскульта, характерной для «нового» интернета эпохи социальных сетей, позволяет автору объяснить механизм создания и причины популярности мемов с котиками.
Статья развивает междисциплинарную медиатеорию, предметно приближаясь к цифровой гуманитаристике, поэтому привлекаемый визуальный материал использован в тексте в качестве примеров-иллюстраций, а не единиц наблюдения из предварительно сформированной выборки. Изложенные в статье суждения гуманитария помогают обозначить тенденцию, открывающую перспективу для разработки темы инструментами социальных наук.
Социальные миры «старого» и «нового» интернета
Способы, которыми пользователи развивают социальные связи в интернете, детерминированы культурно-идеологическими установками. На сегодняшний день очевидно их принципиальное различие при сопоставлении социальных практик интернет-коммуникации, сформировавшихся в период становления глобальной сети во второй половине ХХ в., с тем, что утверждается в отношениях пользователей текущих десятилетий XXI в. Четкую линию демаркации связывают с применением методики проектирования сайтов web 2.0, описанной Т. О`Рейли (T. O'Reilly) в 2005 г. Примерно к этому же времени в исследованиях СМИ и общества (media & society studies) оформляется новый подход в концептуализации социальной реальности интернета: если в ХХ в. ее описывали как альтернативный социальный мир, противостоящий миру доцифрового офлайна, то в следующем столетии на передний план выходит способность интернета опосредовать любые социальные отношения, дополняя и расширяя их, совершенствуя офлайновую социальную реальность. К. Б. Дженсен (K. B. Jensen) сформулировал оппозиционность этих двух парадигм как «великий разрыв» [3]. мем котик интернет троллинг кризис
Разумеется, однозначную хронологическую смену парадигм великого водораздела установить невозможно, поскольку старый подход отличался достаточно высокой степенью инерционности. Но уже в ранних нулевых годах XXI в., в основном в связи с работами Г. Рейнгольда (H. Rheingold) и М. Кастельса (M. Castells), формируется доминирующая исследовательская установка на отказ от жесткого противопоставления онлайна и офлайна. Соответственно, 2005 г. можно считать ключевой вехой периодизации в социальной истории, разделяющей интернет на старый и новый. Если старый интернет был альтернативной реальностью, то новый является ее дополнением. Старый интернет как социальная среда был принципиально элитарен по отношению к офлайну: не надстраиваясь над социальной структурой, он концентрировал научно-техническую интеллигенцию, которая сама переходила к экспериментам с новыми культурными формами; он постепенно втягивал молодые поколения постмодернистски ориентированных гуманитариев, в итоге включая в себя представителей социальных слоев, обозначенных позднее Р. Флоридой (R. Florida) как «креативный класс» [4]. С точки зрения социальной вертикали, в эпоху «старого» интернета рекрутинг в ряды интернет-пользователей осуществлялся за счет представителей среднего класса, обладавших достаточными доходами для приобретения персонального компьютера или имевших к нему служебный доступ. Основную роль в рекрутинге играло образование как с точки зрения уровня (высшее и поствысшее), так и с точки зрения его качества (обучение в передовых научно-образовательных центрах, которые первыми рутинизировали в своей деятельности использование интернет-технологии). Именно поэтому вплоть до конца первого десятилетия нынешнего века интернет-пользователи позиционировались в социологии интернета как наиболее активная и прогрессивная часть общества, выступающая проводником технологических инноваций в общественно-политическую жизнь (пример работ такого рода: [5]; социологические работы, фиксирующие особенности социально-демографического портрета пользователя интернета и отслеживающие их динамику в процессе расширения национальных зон покрытия, регулярно выходили в первое десятилетие века, их библиография слишком обширна для того, чтобы останавливаться на ней здесь).
В культурно-идеологическом отношении старый интернет опирался на стратегии абсолютизации ценности свободы слова и информации. Сама концепция открытого кода (создатели интернета использовали близкий к ней «процесс запроса комментариев»; терминологически она оформилась в 1980-х гг.) противостоит моделям цензуры и монополии. При экспликации идеи «открытого кода» из области «харда и софта» на социальные отношения одобряется отказ от барьеров в распространении информации и основанных на идее «открытого кода» мнений. Универсальным инструментом такого отказа стала анонимность пользователей интернета, в самой простой форме означавшая присутствие в сети под псевдонимом (ником), а также использование более сложных технических инструментов -- анонимайзеров. Анонимность избавляет пользователя от ответственности за собственные действия и высказывания, поэтому ориентация на анонимность в коммуникации быстро привела к расцвету табуированных тем и сюжетов, этическому релятивизму и, в полном соответствии с логикой постмодернистской культуры, к расцвету игровых карнавальных коммуникативных стратегий, основанных на иронии и сарказме и подкрепленных чисто «компьютерной» мифологией, в первую очередь связанной с индустрией компьютерных игр. В это время осуществлялась массированная оцифровка изданий, слабо доступных в печатной культуре в силу цензурных и физических ограничений; несмотря на эксперименты по акцентуации текстов смыслов с помощью уникальных авторских интерфейсов, основной революционной семантической силой был гипертекст, позволявший обнажать неочевидные в текстовой культуре культурные связи разнородной информации.
Самопозиционирование «старого» интернета стало контркультурным, основанным на освобождении идей и практик, репрессировавшихся официальной культурой офлайна. Происходило бурное развитие интернет-фольклора и цифровой мифологии. Структура интернет-коммуникации, преимущественно текстовой, в условиях web 1.0 обеспечивала существование квазисоциальных групп с очень коротким циклом «членства», когда к узкому ядру энтузиастов (обычно не достигавшему численности в десять человек), накапливающему на тематических ресурсах профильную информацию и осуществляющему модерацию, на непродолжительное время примыкало большое число заинтересованных в информации пользователей. Результатом становились краткосрочные слабые связи, ассоциированные не с индивидом, а с «личностью» его сетевого ника. Преимущественно такие связи нужны для самовыражения и манифестации отдельных элементов мировоззрения через языковые игры, сближение устной и письменной речи, включая эмотиконы, и сленги. Именно поэтому интернет получил репутацию всемирной культурной свалки, в которой никогда нельзя узнать наверняка, кто на самом деле твой контрагент и где привлекательность коммуникантов определяется их умением жонглировать различными семиотическими кодами, парадоксально сопрягая их ради удовольствия, развлечения и самоутверждения.
Переход к модели web 2.0 привел к кардинальному обновлению интернет-реальности. Развитие программного обеспечения стимулировало расширение графического и аудиовизуального контента, появление коротких роликов, созданных на их основе фотожаб и гифок, ставших рутинными формами самовыражения.
В 2005 г. был основан YouTube, сделавший массово доступным в распространении и редактировании видеоконтент, и большинство ранних мемов генетически были связаны именно с коротким видеоформатом или иноформатными репликами на него. В 2006 г. в рунете получили популярность самые старые из топовых русскоязычных мемов -- «Превед, медвед!» и «Свидетель из Фрязино», причем первый был создан на так называемом языке падонкоф, так же как и топовый мем 2007 г. «йа криведко». В том же 2006 г. появились сайты российских социальных сетей «ВКонтакте» и «Одноклассники» (запрещенный в настоящее время в РФ сайт Facebook Контролирующая эту социальную сеть Meta признана экстремистской организацией на территории РФ. был создан в 2004 г., Twitter -- в 2006 г.), удачно интегрирующие все виды интернеткоммуникации в удобном интерфейсе и позволяющие поддерживать длительные (по меркам интернета) связи, основанные на доступности больших объемов личной информации. Эффективная работа с ними предъявляет весьма низкие требования к цифровой грамотности пользователя по сравнению со старым интернетом. Уже на раннем этапе развития российских социальных сетей в них массово появилась новая для интернета социально-демографическая группа так называемой «школоты», т. е. детей школьного возраста. За сравнительно короткий период аудитория социальных сетей потеряла типовые социально-демографические признаки ранней интернет-аудитории с ее культурной авангардностью, вобрав в себя представителей всех страт и окончательно разрушив образовательный ценз. Интернет перестал быть элитарным, уступив эгалитарности и демократичности. Постепенный переход профилей от модели анонимного ника к самопрезентации, основанной на достоверной личной информации, во-первых, усилил интернет-сообщества и укоренил их в социальном взаимодействии офлайн, во-вторых, заложил новую основу социального доверия, противостоящего киберпреступности, в-третьих, сделал возможными сравнительно простые нарративные способы брендирования личности пользователя. Нормой стало слежение пользователей социальных сетей за биографической динамикой друг друга через новостные ленты, включавшее контрагентов по эфемерным слабым связям в локальные домашние группы, переводившее систематическое медиаприсутствие в формат прочных интернет-знакомств, не обязывавших к конкретным поступкам, но повышающим фоновое доверие при переходе к ним. Этот процесс анализировался мной в 2016 г. как стратегия социализации интернета, в ходе которой в анонимном анархичном киберпространстве начинают распространяться социальные связи и отношения, характерные для традиционной социальной офлайновой реальности, сглаживающие альтернативный характер социального мира интернета, а виртуальные образы обрастают реальными, живыми, персонализированными социальными связями [6].