Как уже не раз отмечалось нами, в построении оценки эмоциональные смыслы могут играть активную роль в связи с особой природой лексем с оценочной семантикой. Оценочные слова не дескриптивны, ибо «для того, чтобы оценить объект, человек должен “пропустить” его через себя: природа оценки отвечает природе человека. ...Оценка представляет человека как цель, на которую обращен мир. В этом смысле она телеологична» [26. С. 59]. В идеализированную модель мира входит и то, что уже есть, и то, к чему человек стремится. Оценочное высказывание в результате стремления к идеалу включает, помимо собственно оценочных концептов хороший / плохой, добро / зло, также концепты, связанные с эмоциями человека - любовь, ненависть, печаль, веселье и пр.
2.1. Любовь и ненависть. Одними из важнейших эмоциональных концептов являются любовь и ненависть. Важность этих понятий в православии бесспорна и аксиоматична. Для нашего же исследования важно подчеркнуть, что эти эмоции могут послужить причиной совершения человеком благих либо неблагих действий и поступков. Например, по мнению автора XVII в., любовь героев повести к жизни «привре- менной», т.е. земной, невечной послужила причиной убийства «отроча» (`отрока'). Или, как видно по [27. Стб. 485-486], книжник видит причину того, что «тво- ряше царь Борисъ» (`делал царь Борис'), в его любви к неблагому объекту: «...и почитая и любя иноязычни- ковъ паче священноначалствующихъ... Они же окаянніи, послушавъ властолюбиваго повелінія, и возлюбиша привременную жизнь иміти паче, нежели вечное блаженство, оболстивъ отроча и матерь его ласканіемь мудрованія ихъ кипящихъ въ нихъ, и уклонися съ нимъ въ місто нікое, якобы ко утішенію достойно, и заклаша его, яко незлобива агнеца» (`и почитал и любил людей из других народов более, нежели священноначальников [=священников]... Те же окаяннные, вняв повелению [дьявола] и стремлению к власти, возлюбили временную [земную] жизнь более, нежели вечное блаженство, обманув дитя и его мать ласками замыслов своих, в них кпиящих, и уединились с ними в место, где бы можно было достичь покоя и тишины, и убили его [Дмитрия], как беззлобного агнца') [18. Стб. 851]; «Се же творяше царь Борисъ, боясь враговъ околнихъ, держащаго же языки словомъ нелінія своего не бояся, и почитая и любя иноязычниковъ паче священноначалствующихъ; вельможи же его отъ иноземцевъ подсміваеми бываху» (`творил же это Борис, боясь врагов [будто бы] ближних, а тех, кто придерживал язык свой, не боясь, и оказывая честь и любя людей из других народов более, нежели священников, и вельможи его бывали в насмешках от иноземцев') [27. Стб. 485-486].
В духовной жизни существуют свои законы, создающие определенные корреляции чувств и поступков. Для древнерусского автора они незыблемы. Если человек любит благое, то эта любовь «подталкивает» его к совершению благих поступков, и, наоборот, любовь к неблагим объектам является причиной неблагого действия.
Что касается такого чувства, как «ненависть», то по тем же духовным законам это чувство может каузировать положительные и отрицательные поступки. В представлении древнерусского автора ненависть может порождаться другим чувством - яростью, которое почти всегда в анализируемых текстах имеет отрицательную оценку, см. об этом ниже. Эти два чувства, последовательно эксплицированные в тексте, увеличивают интенсивность оценки в высказывании. «Зілная ярость» (`сильная ярость') властителя является причиной возникновения ненависти к своим подданным, что в свою очередь, в интерпретации Ивана Тимофеева, послужило причиной совешения царем неблагих деяний: «Отъ умьішленія же зілньїя ярости на своя рабы подвигся толикъ, яко возненавидь грады земля своея вся и во гніві своемъ разд^ешемъ раздвоенія едины люди раздЬли и яко двоевірнт сотвори» (`из-за мыслей своих в сильной ярости на своих служителей настолько , так что возненавидел все города земли своей и в гневе своем единый народ свой разделил надвое и сделал людей как бы двоевер- ными') [22. Стб. 271].
2.2. Гнев и ярость. В христианстве эти чувства на духовном пути человека представляются очень опасными и могут быть причиной тяжких грехов. Иван Васильевич IV в письме князю Андрею Курбскому эту причинно-следственную связь четко проясняет: «... и на человЬка возъярився, на Бога возсталъ еси» (`и на человека разъярившись, на Бога восстал [ты]') [25. С. 26].
Категория оценки проявлена в этом примере и в причинной части, выраженной в форме именного причастия, и в следственной, представленной перфектной глагольной формой.
Отрицательную коннотацию имеют анализируемые понятия и в рассмотренном выше примере из [22. Стб. 271] - «отъ умышленгя же зілнмя ярости» (`из-за мыслей [своих] в сильной ярости').
2.3. Страх, боязнь, ужас. Эмоции, связанные с семантическим полем `страх', имеют амбивалентную оценочность в древнерусских текстах. «Страх Божий», идущий от законов Ветхого Завета, так же как и стыд, может каузировать человека на совершение благого. Отсутствие этих чувств оценивается как резко отрицательное состояние субъекта. Отсутствие боязни и отсутствие стыда воспринимаются автором оценочного высказывания как синонимы. Отсутствие этих чувств («не устидівся нимало, ниже убоявся безсмертнаго Бога») является причиной совершения Расстригой греховного поступка - введения лютеранки в православную церковь и венчания с ней: «И не прія въ сытость сицеваго бісовскаго яда, прія себі въ жену Люторскія вірш невесту Маринку и, не устыдЬвся нимало, ниже убоявся безсмертнаго Бога, ввелъ ея некрещену въ соборную апостольскую церковь Пресвятыя Богородицы и вінчавъ ея царскимъ в^цемъ» (`И не насытившись этакого бесовского яда, взял в себе в жены невесту лютеранской веры Маринку [Марину Мнишек] и, не устыдившись нисколько, и не убоявшись бессмертного Бога, ввел ее некрещенной в соборную апостольскую церковь Святой Богородицы и венчал ее царским венцом') [19. Стб. 226].
Отсутствие страха перед человеческим субъектом может оцениваться как положительное чувство: «И много ему бысть отъ оного Ростриги прещенія смерт- наго и жестокихъ словесъ; онъ же, яко кріпк^ій по- борникъ, никако сего ужасеся, непрестанно его бо- жественнымъ Писанюмъ укаряя, - и за сія заточенъ бысть» (`и много он [Патриарх Гермоген] претерпел от того расстриги [Григория Отрепьева] угроз смертных и жестоких слов, но он [Патриарх Гермоген], как крепкий поборник [веры православной], нисколько этого не ужаснулся, непрестанно его [Григория Отрепьева] укорял Божественным Писанием, и за все это был заточен') [Там же. Стб. 583].
Чувство страха перед человеком, и тем более преступником и «вором», может быть отрицательной характеристикой человека, особенно занимающего царственное место: «[объявился Григорий Отрепьев] его же страха слухомъ Борисъ, прегордый предъ магЬмъ и царствуяй нами, ужаснувся того стремленія, съ высоты престола царствія низвер- жеся» (`от страха перед [Григорием Отрепьевым] Борис, гордящийся перед малыми [людьми] и царствуя над нами, ужаснулся перед стремлением [Григория Отрепьева к власти], с высоты престола царствования низвергся') [22. Стб. 366].
Дьяк Иван Тимофеев связывает чувство ужаса Годунова перед Лжедимитрием с его быстрым падением («съ высоты престола царствія низвержеся»). В последующих высказываниях автор поясняет главную причину этой ситуации - понимание Борисом собственной неправедности и нелегитимности своего прихода к власти.
Возбуждение различных чувств, в том числе и страха, может служить задачам «продвижения» человека на его духовном и нравственном пути. Князь Иван Андреевич Хворостинин, описывая восстание бояр и простых людей против царя Василия Шуйского, приводит пример защиты царя патриархом Гермогеном: «Охрабряяся божественными словесы и ут'Ьшителевым огнемъ...» (`воодушившись божественными словами и огнем утешителя...'), «правосудный хранитель» с помощью «страха Божьего» пытается вразумить толпу: «...овогда страхомъ уязвля- шеся треволненія людскаго шатанія, овогда без- страстюмъ украшашеся, словесную кормлю че- ловЬкомъ неоскудно подавая, овЪхь же нака- зашемъ поучая, ко благочестію наставляя, подражая ВладыцЪ Христу, кроткаго Учителя кроткій ученикъ, кротостью наказуя люди Божія по преданному уставу» (`иногда страхом был уязвлен треволнения из-за метаний толпы, иногда украшался бесстрастием, подавая словесное окормление людям неоскудевающее, кого-то поучая словами, наставляя к благочестию, подражая Владыке Христу, кроткого Учителя кроткий ученик, кротостью обучая людей Божьих по завещанному уставу') [20. Стб. 545].
Как видим, в первой части высказывания «чувства» представлены действиями субъекта по возбуждению чувства страха и состояния бесстрастности. В тексте эти действия представлены с помощью личного глагола. Конструкции с именными причастиями «словесную кормлю человЬкомъ неоскудно подавая», «наказанюмъ поучая, ко благочестію наставляя» и подобные выражают полисубъектность высказывания. С точки зрения воздействующего субъекта в значении этих конструкций есть целевая семантика, с точки зрения адресата (разбушевавшейся толпы) эти конструкции есть желаемое следствие, каузированное первой частью высказывания.
Рассмотрим более редкий случай среди высказываний анализируемого семантического подтипа. Выражение чувств в высказывании является следствием того, что описано в части `действие', поэтому конструкции с именным причастием, эксплицирующие эмоциональную семантику, стоят в постпозиции по отношению к аористу «вниде» (`вошел'), описывающему каузативное действие. Субъект получает плохое известие и вследствие этого начинает испытывать подобающие истинному православному чувства. Категория оценки проявлена в виде авторского комментария, представленного в относительном придаточном «иже тацЬхъ сродству достойныя и царскимъ ра- зумомъ, премудростію украшеныя» (`таких [людей царского] сродства достойные и и царским разумом, премудростью украшенные'), в котором обсуждаются уместность и образцовость царского поведения: «Таковое возвЬщеніе егда же о безгоднЬй смерти брата въ царскія слухи самобратнаго Феодора еще вниде, тогда царь, во братскій на жалость подвигъ естеству того понужающу, возстенавъ отъ скорби зЬло и прослези умилныя глаголы, иже тацЬхъ сродству достойныя и царскимъ разумомъ, премудростію украшеныя, испусти» (`когда таковая весть о безвременной смерти брата [Дмитрия] в царский слух его брата Федора вошла, тогда царь, понуждаемый природой своей к жалости о брате, восстонав сильно от скорби и прослезился [с] умильными словами, которые пристойны [и достойны] родства и царского разума, премудростью украшенные') [22. Стб. 295].
Действие, выраженное в форме именного причастия, может быть представлено и как следствие, и как индикатор внутреннего состояния субъекта: «Днесь же вси православніи людіе радуемся и веселимся, хваля славя искони безначалнаго превЬчнаго Бога нашего, даровавшаго намъ по всещЬдрому хотенію своему таковаго благочестиваго государя царя и ве- ликаго князя Василія Ивановича, всеа Русіи самодержца, истиннаго заступника и пастыря словеснымъ овцамъ своимъ, а не наимника» (`Ныне же все право- славние люди [будем] радоваться и веселиться, хваля [и] славя искони безначального превечного Бога нашего, даровавшего нем по своему всещедрому хотению такового благочестивого государся отца и великого князя Василия Ивановича, всея Руси самодержца, истинного заступника и пастыря овцам своим, а не наемного [работника]') [29. Стб. 64].
3. Желание S / внешний мир. Как отдельный семантический подтип мы выделяем высказывания, в которых одна из частей имеет значение `желание'.
В семантической структуре концепта желания, также как и в концепте любви, присутствует целевая семантика. По мнению Е.М. Вольф, «при предикатах желания событие оценивается как положительное для субъекта желания, при выражениях нежелания как отрицание» [30. С. 125]. На наш взгляд, выражение оценки с помощью эмоциональных концептов в реальном языке намного сложнее. Автор оценочного высказывания может, исходя из своих этических представлений, оценивать самого субъекта высказывания на основании того, чего он желает / не желает. В текстах XVI-XVII вв. оценочные высказывания с использованием эмоциональных концептов основаны на едином представлении автора-составителя и адресата текстов о том, чего именно должен человек желать и чаять, и от чего следует уводить свои желания, устремления, чувства.
Представления о предмете желания, как, впрочем, и о предмете любви, примерного христианина вводились в древнерусские тексты с XI в. , поэтому можно говорить, что (положительные и отрицательные) герои анализируемых текстов испытывают в каком-то смысле уже заданные позицией автора-составителя эмоции. Святоотеческая традиция воспитания примерного христианина предполагает необходимость пристального внимания человека к своему внутреннему миру, в том числе и к миру своих желаний. Человек может желать небесного и земного.
Желания, связанные с высшим миром. Желания, направленные на высший или, как говорится в древнерусских текстах, «горній» мир, являются самым надежным путеводителем и в мире земном. Об этом говорит автор «Иного сказания», объясняя причины стойкого сопротивления монахов Симонова монастыря разбойникам «Илейке Горчакову да Иванку Исакову Болотникову». Им подчинились и «обольстились» их ложью много городов («и Черниговъ, и Муромескъ, и Курескъ, и Стародубъ»), но иноки Симонова монастыря оказали им сильнейшее сопротивление, так как «высокихъ небесныхъ ища, а не зем- ныхъ» (`ища высшего и небесного, а не земного'): «Иноцы же образъ смиреномудрія ношаше, высокихъ небесныхъ ища, а не земныхъ, и не чюя ихъ лас- канія и прелести, но ставше крепко во православной вірі христіянской и по благов^номъ царі и вели- комъ князі Василіи Ивановичі всеа Русіи крепко стояти и битися съ ними до смерти, а не здатися имъ, и укоряюще и обличающе ихъ безумную прелесть» (`иноки же носили образ смиренномудрия, взыскуя высокого небесного, а не земного, и не чуя их [врагов] ласковости и [попыток] прельстить, но став крепко за православную веру христианскую и за благоверного царя и великого князя всея Руси Василия Ивановича, крепко стояли и боролись с ними до смерти, а не сдавались им [врагам], но не сдавались им, укоряя и обличая их безумный обман') [29. Стб. 100].