Как мы уже знаем, мыслительная деятельность субъекта и используемые в её процессе понятия (т. н. "концептуальный аппарат") образуют точно такой же круг. Или, иначе говоря, чтобы вывести и описать понятия (буквально: понять понятия!), которыми оперирует мышление, необходимо уже использовать эти понятия. Это и есть причина ситуации, описанной Гегелем во "Введении" (и одновременно "аннулирующая" это "Введение"): всё то, что мы можем предварительно сказать о "Науке логики", должно быть достигнуто внутри самой "Науки логики".
Поэтому, да, логика будет системой абстракций, чья связь не предполагает ничего внешнего, ничему не соответствует, ни на что не опирается. Но мало сказать, что она останется вне сферы "конкретно-чувственного представления": надо добавить, что и у неё нет никакой опоры в принципе (!) - а не только на уровне чувственного восприятия. Эти "сухие абстракции" будут казаться именно "случайными" (zufдllig), то есть не обоснованными, не выводимыми с необходимостью из некоего незыблемого основания (Grund). Они не обладают смыслом, который бы с самого начала связывал их в единое целое и показывал их значимость, обосновывал необходимость их изучения и интерпретации, то есть - нет опосредования (Vermittlung). Если и обладают, то только - "непосредственным смыслом" (unmittelbaren Sinn), не обоснованным ничем значением, а потому остаются "изолированными друг от друга".
Таким образом, ключевой момент этой истории - переход через бес-смысленную, случайную абстракцию, а значит, и принципиальную "не-репрезентируемость" предмета науки логики, ситуацию, когда отсутствуют любые возможные опоры. У такой абстракции нет "чувственных аналогов", эмпирических проекций, но вместе с тем у неё нет и поддержки внутри самого мышления - нет привилегированной инстанции, которая могла бы зафиксировать её значение и формализовать её применение в рамках специального языка. Ни "внешнего мира", ни мета-позиции.
Движение, которое не видит само себя, ищет направление вслепую, потому что для него просто не существует подходящего способа репрезентации - ни эмпирического, ни формализованного. Оно совершается в таком "полуалгоритмическом", "квазимашинном" режиме: имеет место некая последовательность действий, но нет оператора, способного эту последовательность заранее определить и контролировать. То есть нет никакой возможности выскользнуть из серии сменяющих друг друга абстракций - а потому занять относительно их внешнюю или, лучше сказать, "критическую" позицию.
Заключение
"Двойное ограничение", или Какую дверь открывает второй ключ.
Мы начали с констатации, что Гегель неудобен для современной интеллектуальной культуры. Поводом для такого отношения (а в случае с "Наукой логики" это проявляется наиболее явно) стало то, что его "невозможно читать". Но что если это неудобство следует интерпретировать как симптом - в психоаналитическом смысле? Что если Гегель просто стал именем некой "сложности", затруднения, с которым столкнулась мысль модерна? Возможно ли такое?
При одном условии - с этой сложностью столкнулся сам Гегель. И в этом случае "не-читабельность", загромождённость и сложность его философского языка - следствие этого столкновения и попытки его тщательного осмысления. Если угодно, произошедшее можно рассматривать как повреждение языка, "производственную травму" - которая и не позволяет выражаться яснее, вгоняет в "концептуальную афазию". Разумеется, в этом нет ничего особенного - любому мало-мальски значимому занятию всегда сопутствует определённый "профессиональный риск".
В данном случае - это сбой механизма репрезентации/отражения, который носит не "индивидуально-психологический", а объективный характер. При условии, конечно, что мы действительно хотим разобраться в устройстве нашего знания и в том, о какой именно реальности оно нам сообщает.
Во-первых, в рамках "Науки логики" у движения мысли нет отражения/репрезентации во внешнем мире - нет "эмпирических аналогов", которые бы в совокупности составляли "внешнюю" или чувственно воспринимаемую реальность.
Однако в то же время вне этого движения мысли нет какой-то точки наблюдения, (мета)позиции, откуда это движение можно обозревать - то есть теоретически его рассматривать, анализировать, делать какие-то выводы, корректировать (интеллектуалистская метафизика как альтернатива эмпиризму). То есть здесь операция рефлексии как отличительная особенность "мыслящей субстанции" (res cogitans) не является определяющей, а потому "рефлексия" появится в "Науке логики" в своё время и в своём месте как "подпрограмма" того же самого движения - ей ещё нужно стать "определяющей" (bestimmende)12. Это значит, что в рамках логики мы движемся фактически вслепую, без "мета-позиции", откуда можно было бы корректировать процесс.
Нет эмпирической репрезентации, и нет мета-позиции. Нельзя отобразить процесс на что-то, находящееся вне его (эмпиризм), и нельзя обозревать сам этот процесс из какой-либо внешней позиции (интеллектуализм). Это "двойное ограничение", собственно, и делает текст "Науки логики" категорически нечитабельным. С одной стороны, у нас отсутствуют эмпирические иллюстрации, наглядное изображение, то, что можно при чтении представить или вообразить. А с другой - нет "компенсации" в виде метафизических размышлений - о сверхчувственной сущности видимого мира, которые позволили бы обойтись без этих иллюстраций. Поэтому проекты Спинозы и Лейбница оставлены на обочине логики, фигурируя только в качестве её "подпрограмм".
Это "автономный" процесс, у которого нет отображения, репрезентации - ни во "внешней реальности", ни на уровне рефлексии. Следовательно, его невозможно в точности прочесть и описать по мере того, как он осуществляется, - он доступен только через свои следствия, эффекты, и только затем может быть полностью реконструирован. И здесь даже свидетельство самого Гегеля вторично, пусть даже он сыплет направо-налево "спойлерами" о том, что ожидает нас в конце маршрута. Это ещё ничего, по большому счету, не значит: нужно "внедриться" в проект "Науки логики" и самим пройти этот путь - только тогда и будет возможна его реконструкция.
А пока резюмируем основные пункты нашего рассуждения. Почему язык Гегеля сложен?
1) У движения мысли, раскрывающего последовательно знание, нет репрезентации в том, что эмпирически воспринимается (во "внешнем мире"), так как воспринимаемое - часть того, что ещё предстоит раскрыть; в результате происходит переход на уровень чистой абстракции.
2) У движения мысли также нет репрезентации через рефлексию, так как отсутствует мета-позиция, откуда можно наблюдать за этим движением: такая метапозиция - тоже часть того, что предстоит раскрыть; вследствие этого отсутствует возможность формализации движения мысли, потому что подобная процедура может быть осуществлена только из мета-позиции.
3) Как результат, из-за невозможности репрезентации, связанной с движением мысли, наука логики Гегеля предстаёт перед читателем как набор случайных, неопосредствованных и изолированных абстракций, которые попросту не с чем соотнести.
И на данный момент остаётся открытым вопрос: как мыслить эту случайную, неопосредствованную, изолированную, а потому, по сути, бессмысленную абстракцию? возможно ли здесь в принципе хоть какое-то движение мысли?
Литература
1. Гегель Г.В. Ф. Наука логики. - СПб.: Наука, 1997. - 800 с.
2. Лейбниц Г.В. Элементы универсальной характеристики // Сочинения в четырех томах: Т. 3 / Ред. и сост., авт. вступит. статей и примеч. Г.Г. Майоров и А.Л. Субботин. - М.: Мысль, 1984. - 734 с.
3. Локк Дж. Опыт о человеческом разумении // Сочинения в трех томах: Т. 1 / Под ред. И.С. Нарского. - М.: Мысль, 1985. - 623 с.
4. Hegel G. W. F. Wissenschaft der Logik. 1832.
5. URL: http://www.zeno.org/nid/20009177124 (дата обращения: 16.08.2020).
6. References
7. Hegel, G. W. F. Wissenschaft der Logik, 1832, available at: http://www.zeno.org/nid/20009177124 (Accessed 16th August 2020).
8. Hegel, G. W. F. Nauka Logiki [Science of Logic]. St. Petersburg: Nauka Publ., 1997. 800 p. (In Russian)
9. Leibniz G. W. Elementy universal'noj harakteristiki [Elements of universal characteristic]. Moscow: Mysl' Publ., 1984, pp. 506-513. (In Russian)
10. Locke J. Opyt o chelovecheskom razumenii [An Essay Concerning Human Understanding]. Moscow: Mysl' Publ., 1985. 623 p. (In Russian)