Итак, Гегель, следуя своей программе, вынужден сохранять дистанцию со всем, что могло бы служить основанием, твёрдой почвой для познания. И "чувственное ощущение" просто приносится в жертву первым: возникает именно "логическая", в гегелевском смысле, необходимость пройти тот путь, которому не будет соответствовать ничего конкретного, никакого "чувственного представления".
Всё это - следствие того, что перед нами такое специфическое движение по маршруту, который не отслеживается в процессе его прохождения, а реконструируется только post factum - когда будет достигнут конечный результат.
Поэтому не следует думать, что, мол, "Наука логики" - это такое абстрактное выражение, репрезентация "действительных отношений", которые надо просто опознать и корректно интерпретировать. Если это всё-таки допустить, то становится категорически непонятно, зачем вообще нужен этот шаг, это, по сути, травматическое (а Гегель не скупится на описание сложностей при изучении логики) столкновение с "наукой в её абстрактном виде" (Wissenschaft in ihrer abstrakten Gestalt). В таком случае путь был бы другим: следовало для начала изучить реальные, эмпирически наблюдаемые факты, а потом сделать соответствующие теоретические обобщения, плавно и органично перевести их в абстрактную форму. Иначе говоря, не откладывая дело в долгий ящик, начать сразу с "богатства представления о мире" (Reichthum der Weltvorstellungen), а уже потом постепенно переходить к "изолированной системе абстракций" (isolirtes System von Abstraktionen), коль будет в этом надобность. Тем самым вполне можно было избежать "травматизма" науки логики. Собственно, Гегель бы здесь и не требовался - вполне достаточно британского эмпиризма, даже без всякого участия континентальной картезианской традиции.
Гегель предлагает нам совершенно другую операцию: отбросить результаты эмпирического познания и двигаться только в перспективе чистой абстракции - "простой сущности, освобождённой от всего конкретного". И только пройдя весь этот путь, как бы с закрытыми глазами, вслепую, отключив все чувственные ощущения, пережив "сенсорную депривацию", можно будет осознать реальную значимость эмпирического опыта. Как человек, который походит полчаса по комнате с завязанными глазами, потом снимет повязку и увидит окружающий мир.
Дело как раз в том, что никак иначе этот путь не пройти - только через такие маршруты, для которых нет адекватного отображения в чувственном опыте. То есть наука логики не отражает, не репрезентирует действительность (Wirklichkeit) каким-то изощрённым, замысловатым образом, но, напротив, включается именно там, где репрезентация/отражение действительности даёт сбой, там, где она ещё не работает. Её задача - как раз вывести в процессе собственного развёртывания саму эту "действительность".
И только постфактум мы можем вернуться назад и осознать значимость того, чего достигли на уровне чистой абстракции, "простых сущностей". Реконструировать тот путь, который проделали, - уже с точки зрения самой действительности, которая без этого обходного пути просто не могла быть раскрыта (в этом, собственно, сущность Круга "чистого знания" - пройти один и тот же путь дважды, но с разных сторон). Именно взаимосвязь, соотношение и движение абстракций является инструментом последующего раскрытия действительности (что и произойдёт в своё время в "Учении о сущности").
Отказ от мета-позиции рефлектирующего субъекта, или Почему абстракции в логике нельзя формализовать
Сказанное в предыдущем параграфе не настолько экстравагантно, как можно подумать, ибо, выражаясь юридическим языком, имеются прецеденты. В этой перспективе можно осмыслить, например, использование в физике математического аппарата - да и вообще всю структуру научного эксперимента - как ввода в исследовательскую ситуацию тех связей, которые как раз невозможно зафиксировать на уровне эмпирического наблюдения. Только различие в том, что в "Логике" Гегеля субъект и объект "эксперимента", оператор и его предмет - мышление, стихия мысли - совпадают и тем самым образуют Круг, который и нужно разомкнуть, чтобы начать в нем ориентироваться. Собственно, это и есть "тождество объективного и субъективного" (визитная карточка позднего немецкого идеализма), о котором надо говорить отдельно.
И здесь важно не поддаться искушению со стороны интеллектуалистской метафизики. Или, точнее, не угодить в ловушку, в которую угодила последняя. Она также имела перед глазами пример "математизированного естествознания", но сделала из него, видимо, чересчур поспешные выводы: так или иначе, но интеллектуалисты не разглядели это "тождество", не осознали, что всё их знание включено в Круг.
Да, Спиноза, Лейбниц и другие наследники картезианского проекта также имели свой счёт к чувственному познанию, и поэтому активно работали над "математизацией" философских высказываний. Они предполагали, что можно, по аналогии с математикой (ведь она так блестяще показала себя в естествознании!), использовать понятия мышления в качестве единиц особого языка, которые обладают фиксированным значением и комбинируются друг с другом по определённым правилам (например, "геометрический метод" Спинозы или разработка Лейбницем "универсальной характеристики"Лейбниц В.Г. Элементы универсальной характеристики / Сочинения в четырёх томах: Т. 3. - М.: Мысль, 1984. - С. 506-513.). Это можно расценивать как альтернативную репрезентацию - только не "внешнего мира", доступного в ощущениях, а репрезентацию "порядка вечных истин", о котором говорил в своё время Декарт и который можно обнаружить в строгом рефлексивном рассуждении, без всякой помощи со стороны "чувственного восприятия".
Как известно, Гегель старательно дистанцируется от такого подхода. И дело тут явно не в какой-то особой "нелюбви философа к математике". По примечаниям из первой части "Науки логики" о роли математического анализа в "истинном понимании бесконечного" можно с уверенностью судить, что эта проблематика, как минимум, не является инородной для его проекта. Дело в другом - что любые математические открытия не могут подменить собой собственно философский метод познания.
"Спиноза, Вольф и другие впали в соблазн применить этот метод (метод "чистой математики". - А С. и В. Г.) также и к философии и сделать внешнее движение лишённого понятия количества (дuЯerlichen Gang der begrifflosen Quantitдt) движением понятия (Gange des Begriffes), что само по себе противоречиво"Гегель Г.В. Ф. Наука логики. - СПб.: Наука, 1997. - С. 42..
Иначе говоря, противоречие здесь в том, что при формализации понятий мы отказываемся от того, что составляет саму сущность понятия: тот "предметный смысл" (gegenstдndlich Verstand), который через него раскрывается. Или, если резюмировать цитату выше, движение того, что "понятия лишено", не может быть "движением понятия". Поэтому Гегель выбирает другой путь: он не предполагает, что у каждого понятия есть фиксированное значение, и на этом основании его можно использовать в комбинациях с другими понятиями, но что понятие выводит это значение из самого себя, и следовательно, само же будет, исходя из своего содержания, определять те правила и комбинации, по которым оно будет взаимодействовать с другими понятиями. То есть нельзя заранее установить правила взаимодействия понятий откуда-то извне - из метапозиции рефлектирующего мышления. В рамках "Науки логики" единственная доступная нам позиция - это каждое понятие в отдельности: его можно рассматривать только с точки зрения его самого - того "предметного смысла", который оно в себе содержит.
Соответственно, открывается тот факт, что Гегель расходится с "чувственным познанием" и обращается к абстракциям вовсе не по той причине, по какой это делали метафизики-интеллектуалисты.
Для них определяющим в их подходе является следование картезианским процедурам. Те предполагают что-то вроде профилактики, "техники безопасности" познания, чтобы избежать "ловушек чувственного восприятия", а любой реально значимый результат достигается только в рамках постоянно проверяющего себя мышления. Гегеля же скорее интересует, каким образом эти ловушки конструируются и какую роль в этом играет само рефлектирующее мышление - несмотря на все попытки последнего обособиться, дистанцироваться от "догматической веры в данные ощущений". Именно потому Гегель стремится восстановить строгий порядок использования понятий мышления в рамках "Науки логики": это самый надёжный способ обнаружить, как были завязаны в своё время все те узлы, которые Декарт и его "наследники" долго и мучительно пытались затем распутать. Если угодно, вместо вопроса "Как мне не ошибиться?" ключевым становится вопрос "Откуда появилась сама возможность ошибки?".
Итак, в построениях интеллектуалистов предполагается некая мета-позиция, из которой можно установить правила взаимодействия понятий. И метафизики-интеллектуалисты, уверовав в безграничную силу математики, пытались объединить их в формализованную систему, где у каждого понятия есть своё строгое фиксированное значение, и которая позволяет почти в автоматическом режиме раскрывать "порядок вечных истин". В то время как Гегель настаивает, что сама процедура "наделения значением" не может быть произведена заранее и зависит только от самого понятия, от его независимого функционирования.
Поэтому, и в этом принципиальное отличие Гегеля от интеллектуалистской метафизики, понятия мышления, которые рассматриваются в "Логике", не обладают смыслом "по умолчанию" (!). Что, разумеется, не то же самое, что "не обладают смыслом вообще". Просто смысл каждого понятия раскрывается только при рассмотрении самого этого понятия - что только оно само способно нам о себе что-то сообщить. Без всякого воздействия внешних, сопутствующих обстоятельств, которые могли вписать его в какой- то (эмпирический или ментальный) "контекст". Понятия в гегелевской "Логике" - вне всякого контекста. Поэтому они не могут быть приняты в качестве единиц, которые можно между собой комбинировать, раз им не может быть с самого начала приписано некое устойчивое фиксированное значение.
Подведём итоги. Когда мы в "Науке логики" отбрасываем результаты чувственного познания, то делаем это вовсе не потому, что рассчитываем посредством чисто интеллектуального усилия осмыслить нечто, лежащее за его пределами, в области сверхчувственного, а потому что столкнулись с проблемами внутри самой процедуры осмысления.
При этом неважно, что именно мы мыслим - чувственное (эмпирическое) или сверхчувственное ("математически формализованное"). Поскольку, как уже было указано выше, у нас нет никакого основания (Grund), чтобы что-либо мыслить определённым образом. А интеллектуализм, и случай Спинозы здесь, наверно, особенно показателен, предполагает, что такое основание (Субстанция, "Абсолютное"), то есть - мета-позиция относительно текущего процесса, имеется с самого начала, и только потому формализация понятий мышления становится возможнаСм. примечание "Философия Спинозы и Лейбница" в разделе "Действительность" (книга вторая, "Учение о сущности"). "Математика и другие подчиненные науки должны начинать с предпосылок, которые составляют их стихию и положительную основу. Но абсолютное не может быть чем-то первым, непосредственным, а есть по своему существу свой [собственный] результат" (Гегель Г.В. Ф. Наука логики. 1997. С. 490).. Для Гегеля, как мы уже знаем, "Абсолютное" достижимо только в самом конце - после раскрытия "значения" всех понятий в определённой последовательности. В этом и различие.
Именно поэтому (пост)картезианская рефлексия как умозрение сущности и устранение чувственного опыта прочно занимает своё место внутри "Науки логики" (во второй книге "Учение о сущности"), а не возвышается над ней, подобно смотровой башне из "Паноптикона".
И вот здесь как раз зарождается объективная сложность изложения, затем неотступно сопровождающая весь гегелевский проект.
Когда Гегель в конце "Всеобщего понятия логики" говорит об "образовании и отношении индивида к логике", то под его пером рождается аналогия, которая способна этот момент прояснить. Причём не покидает ощущение, что она возникла не случайно, так как прямо отсылает к последующим трансформациям философского дискурса, столкнувшегося с вызовом со стороны лингвистики.
Это аналогия, предложенная им для иллюстрации восприятия логики, а именно - сравнение её с грамматикой родного языка. При первом знакомстве, пишет Гегель, она кажется набором "сухих абстракций" (trockene Abstraktionen) и "случайных правил" (zufдllig Regeln). По этой причине она, как и логика, всегда проигрывает (и Гегель сам это подчёркивает) по сравнению с "богатством особенного" (Reichthum des Besonderen). Если мы знаем уже другие языки, говорит Гегель, то можем увидеть в грамматике "дух и образованность народа", а значит, "наполнить содержанием" её абстрактные формы 11.
Как это понять?
Вряд ли речь о том, что мы должны обладать достаточным фактическим материалом, чтобы осознать в полной мере ценность "изолированных абстракций". Если бы это имелось в виду, то не было бы смысла упоминать о других языках - достаточно было бы владения тем языком, к которому относится рассматриваемая грамматика. Следовательно, здесь имеется в виду, что правила грамматики становятся осмысленными только потому, что мы их уже опознали однажды в качестве "системы изолированных абстракций", а затем овладели языком, который этой системе не соответствует, ибо это чужой язык, с другим сводом грамматических правил.
Дело в том, что в случае родного языка речевая практика и грамматическая система образуют уже знакомый круговорот. Эта система для носителя языка казалась набором "случайных правил", именно потому что именно эти правила организовывали, создавали условия для возникновения смысла в рамках этой речи - а потому сами смыслом для говорящего и не обладали (!). Каждый прекрасно знает на собственном опыте, что никогда не было такого момента, когда от изучения правил родного языка совершается переход к речевой практике - ты всегда уже оказываешься внутри языка, уже говоришь по правилам грамматики, которую ты специально не изучал. Этот переход происходит только при изучении чужого языка, когда для овладения разговорной речью сначала необходимо изучить правила грамматики. И только после этого ты восстанавливаешь правильную последовательность, порядок овладения языком: раскрываешь, что именно "случайные" правила родной грамматики позволяют тебе владеть разговорной речью.