В «Лекциях по русской литературе» лекции о Достоевском занимают особое место. По сравнению с материалами о других русских писателях, в них много общих размышлений Набокова о художнике и искусстве.
Своего рода критическим апофеозом лекций о Достоевском становится размышление Набокова об искусстве как о «Божественной игре» [1. С. 185]: «Обращаясь к художественному произведению, нельзя забывать, что искусство - Божественная игра. Эти два элемента - Божественность и игра - равноценны. Оно Божественно, ибо именно оно приближает человека к Богу, делая из него истинного полноправного творца. При всем том искусство - игра, поскольку оно остается искусством лишь до тех пор, пока мы помним, что в конце концов это всего лишь вымысел, что актеров на сцене не убивают… » [1. С. 185]. (Заметим, что положение о том, что искусство Божественно, «ибо именно оно приближает человека к Богу, делая из него истинного полноправного творца», самым непосредственным образом восходит к философским взглядам Н.А. Бердяева, к идеям русской религиозной философии, значимость которой Набоков на словах всегда предпочитал отрицать.) В контексте этого разговора об искусстве как о «Божественной игре» Набоков обращается к гению Шекспира, к театру, к сцене как к наиболее очевидному и показательному, с его точки зрения, проявлению одновременно и игровой, и Божественной природы искусства. Затем, обратившись вновь к Достоевскому, Набоков несколько раз и по разным поводам повторяет следующую мысль: «Есть в Достоевском нечто еще более необыкновенное. Казалось, самой судьбой ему было уготовано стать величайшим русским драматургом» [1. С. 185].
Именно поэтому набоковский образ романа «братья Карамазовы» - образ садовой беседки - принципиально сценичен. Глава «Исповедь горячего сердца. В стихах» предстает как «точно рассчитанная обстановка и реквизит: «круглый след от мокрой рюмки на садовом столе», окно, раскрашенное желтой краской, чтобы все выглядело так, словно снаружи сияет солнце, и куст, поспешно вынесенный и с размаху брошенный рабочим сцены».
В садовой беседке Митя читает Алеше стихи. Дмитрий Карамазов представляет здесь тех героев Достоевского, которые, по словам Ходасевича, «часто заняты, даже потрясены, даже одержимы поэзией». Монолог Мити в беседке, обращенный к Алеше, организован как уникальное соединение нескольких разных поэтических текстов: это гимн Шиллера «К радости» и его стихотворение «Элевзинский праздник», это стихотворения Гете «Божественное» и «Границы человечества», строки из стихотворений Н. Некрасова, А. Фета, А. Майкова… [2. Т. 15. С. 541-543]. Митя, в сущности, становится автором этого нового синтетического поэтического текста, вобравшего в себя и русскую, и мировую поэзию. Он здесь, в беседке, в разговоре с Алешей, такой же поэт, такой же автор, как и его брат Иван, который создал поэму о Великом инквизиторе и пересказал ее Алеше в трактире.
Существует известный общеупотребительный образ творчества Достоевского, восходящий именно к этому разговору Ивана и Алеши: русские мальчики в трактире, которые спорят о вопросах бытия. Можно предположить, что у Набокова был свой образ творчества Достоевского, или, по крайней мере, романа «Братья Карамазовы»: русские мальчики в садовой беседке, которые читают и слушают стихи.