Но чаще в его записках встречается противоположная авторская стратегия - разрушить шаблоны и стереотипы. Например, в разделе «Нечто о турках» он отмечает: «Многие путешественники, не зная их языка и будучи предубеждены мечтаниями о славе древней Греции, всё в них осуждали; о действиях их и побудительных к тому причинах часто, по соображению со своими обычаями, судили превратно» [Там же, ч. 3, с. 158]. Для того чтобы представить иную точку зрения, В. Б. Броневский использует высказывания турок о себе: «Турки сами признают, что при поспешном их суждении иногда погибают невинные, но они в оправдание своё говорят: “Лучше пожертвовать десятью овечками для истребления одного хищного волка, нежели дать ему способ задавить ещё сотню и другую”» [Там же, с. 159]. По собственному наблюдению путешественника: «Турки думают иначе о исполнении смертных приговоров и говорят, что лучше умереть нечаянно, нежели продолжительно страдать в ожидании определённой казни... необходимая смерть, определённая законом, тем самым по возможности облегчается. <. > Честность Турок заслуживает особенное внимание и поистине достойна нашего удивления. Купцы их верят друг другу на миллионы, без векселей и записей, на одно только честное слово, и выдают деньги при одном свидетеле... Турки столь гнушаются обманом или подлогом в торговле, что если вы, пришед в Турецкую лавку, покажете сомнение о качестве или цене товара, то Мусульманин примет сие за крайнюю обиду и часто скажет: “Неужели вы принимаете меня за Христианина?” Таково их мнение о всех Христианах, которое в некотором отношении частию и справедливо» [Там же, с. 160]. Такой способ изображения позволяет не только внешне показать специфику жизни представителей чужой страны, но и выразить особенности их мировоззрения, уникальность иной картины мира. Очевидна также установка именно на познание Иного сознания, а не на описание Чужого мира.
Использование разных точек зрения на одно явление действительности, совмещение разных нарративных стратегий создает эффект многомерности мира, который описывает путешественник, допускает вариативность интерпретаций. Это можно увидеть на примере характеристики жизни черногорцев: «Мечтания философов о независимости могут в семейственной жизни черногорцев найти образ счастливой свободы, но друг человечества всегда откроет в том беспорядок своеволия, где право сильного и неумолимое мщение заменяют все законы; он пожелает в сердце, да освободятся они от бесчисленных бедствий войны, им и соседям их равно пагубной, и да оставят жизнь, толико противную достоинству человека» [Там же, с. 297].
В некоторых случаях обманутые ожидания автора объясняются несовпадением точки зрения на описание пространства: «Я ожидал, что Цитера, остров, где Венера вышла из недр моря, где родилась прелестная Елена, должен быть наипрекраснейший; думал, что природа должна украсить его наилучшей наружностию; воображал его романтическою очаровательною страною; но остров сей, называемый нане Цериго, представлял обманутому взору одни бесплодные скалы. <. > . Но если древние поэты полагали красоту более в душевном, внутреннем превосходстве, то они справедливо почтили Цериго местом рождения богини радостей.
В самом деле Цериго, столь безобразный по наружности, внутри под кровом обнаженных гор, наполнен плодоносными долинами и приятными местоположениями» [Броневский, 1836, ч. 3, с. 5].
Подобного рода стратегия выражается и в постоянном желании автора опровергнуть чужое высказывании о событии, явлении, человеке. Свое слово-текст он воспринимает как альтернативное авторское (литературное) слово. Приведем несколько показательных примеров: «Потеря наша состояла в нескольких перебитых снастях. На другой день со смехом читали мы в Триестских ведомостях пышное известие о жестоком и кровопролитном сражении, в котором морские гренадеры покрыли себя неувядаемой славой: “Неприятельский фрегат La Bella Venus потерял 200 человек (!) убитыми и ранеными, наша потеря также довольно значительна, мы лишились 16 человек храбрых и одного поручика”» [Там же, ч. 1, с. 302]; «храбрая флотилия Королевства Итальянского мужественно напала на огромные российские корабли и меткими выстрелами принудила оные отступить далее в море. Сражение происходило близ Капо де Истри. Потеря неприятельская должна быть значительна, мы узнали (от кого?), что одним ядром, пущенным с лодки Баталья де Мареино, убило адмирала Сенявина» [Там же, с. 319]; «Напрасно наемные журналисты старались всех уверить, что Катаро взята, о чем в Венеции в театре при барабанном бое объявили, напротив того, скоро везде узнали, что Сенявин, не дав обмануть себя переговорами, разбил славных его генералов и остался спокойным обладателем провинции Катарской» [Там же, ч. 2, с. 64-65]; «Вид довольства и изобилия идриотов не показывает никакого притеснения турецкого деспотизма, который неумолкаемо бранят все путешественники» [Там же, ч. 3, с. 9]; «Конечно, сии развалины не принадлежат к древней Трое, ниже к той Троаде, которая Александром Македонским построена была на могиле Ахиллесовой, но вероятно суть остатки Трои, возобновленной уже в позднейшие времена. Однако ж некоторые путешественники с помощью воображения нашли тут часть дворца Приамова, а три кургана, видимые близ развалин, назвали Ахиллесовой, Патрокловой и Аяксовой гробницами» [Там же, с. 22].
Нарратив записок В. Б. Броневского усложняется и совмещением разных дискурсов в описании одного и того же объекта действительности. Например, в описании моря В. Б. Броневский очевидно соединяет поэтический (литературный) и научный дискурсы: «Вода издавала блеск, подобный золоту, корабль по-видимому плыл в растопленном металле. <...> Картина ужасная и вместе прекрасная! Морская вода, содержащая в себе множество селитренных, фосфорических и других частиц, от трения о борт корабля, как будто возгорается, и в темную ночь при скором ходе производит сие явление [Там же, ч. 2, с. 287].
Рассказывая о путешествии сельди, автор проводит явную параллель с деятельностью человека-путешественника: «. вечная премудрость, которая печется о сохранении всех тварей, и здесь заметна в жизни и разуме сельдей, если сим можно назвать то тайное побуждение (инстинкт), который заставляет их предпринимать путешествие всегда в одно время, до известной широты, и в строе, порядке удивительном возвращаться в отечество свое, северный полюс, где под льдом от хищных рыб живут они в безопасности [Там же, с. 345]. Но в то же время далее в записках он приводит совершенно объективное с научной точки зрения объяснение такого явления: «Естествословы, изыскивая причину такового правильного путешествия сельдей, полагают искание пищи, состоящей в червях, коими северные моря преисполнены» [Там же, с. 345].
Авторское самоопределение в «литературе путешествий» выражается и в осознанном внимании к новым элементам путевых записок. Так, В. Броневский неоднократно обращает внимание читателя на принципиальное новаторство своего повествования: «.собрав подобные сведения о Черногории и Катарской области, я постараюсь с точностью изобразить свойства народа, по происхождению и вере столь к нам близкого, а по преданности, любви и усердию к России тем более достойного внимания моих соотечественников, что страна сия еще ни одним путешественником не была описана. <.. .>
Таким образом объехал я Катарскую область и в продолжении времени собрал достаточные сведения для вернейшего ее описания, за всем тем оные были бы несовершенны и поверхностны, если бы не старался я собственные мои суждения проверить с показаниями многих знающих особ, наиболее же обязан К. В. Р., который доставил мне... Но как сей офицер, увлекаясь духом католицизма, представил характер народа совершенно в искаженном виде, то я заимствовал от него только статистическое и частию историческое описание. <.>
Черногорцы, ведя беспрестанную войну со своими соседями, не впускают ни одного иностранца в свою землю. Путешественник, который пожелал бы снять местоположение, подвергся бы опасности потерять жизнь; они почли бы его за шпиона какой-нибудь державы. По сей причине из множества путешественников нет ни одного, который бы посетил Черногорию, и нет ни одного творения о произведениях ее, о правлении, нравах и обычаях жителей» [Броневский, 1836, ч. 2, с. 482-498].
Автор записок даже пытается оправдаться перед читателем с помощью «нового объекта» описания: «Новость предмета вознаградит негладкость слога» [Там же, с. 498].
Травелоги В. Броневского также очевидно демонстрируют позицию русского путешественника: «. иностранца, приехавшего в 1 раз в Англию, изумляют деятельность, трудолюбие и чистота»; «Обычай совсем новый для русских! Здесь девицам оставляется вся свобода, а женщина, мать семейства, напротив, сидит дома, и редко, очень редко является в большие собрания»; «английская чернь величает иностранцев общим именем "французская собака”; одни только русские исключены из сего уничижительного звания; их называют Рушин добра, т. е. русский, добрый человек»; «мне весьма приятно было слышать, как усатые наши солдаты развязно и ласково разговаривали с итальянцами: таковая способность русского скоро приобретает ему любовь во всех землях. Француз, англичанин, если не обижают бедняка, то по крайней мере хотят показаться гораздо его благороднейшим. Русский не ищет сего преимущества и желает быть ему равным. Итальянская чернь кричит: да здравствуют русские!» [Там же, ч. 3, с. 35, 234]. Обращая внимание на положительные отзывы иностранцев о русских, В. Б. Бро- невский также помещает в свой текст и парадоксальные случаи восприятия русских традиций. Например, искажение иностранными путешественниками русских религиозных обрядов: «Иностранцам, особенно католикам, нравятся наши церковные обряды; а иногда обряды наши представляют в превратном виде. Вот тому разительный пример. Один путешественник, бывший во время Пасхи в Петербурге, описывая торжество сего дня, сказал: чувствительно было для меня видеть, когда все, бывшие в церкви, без различия чинов, царедворец и солдат, крестьянин и генерал начали обниматься и целовать друг друга в уста, говоря один другому: Крестовский остров, Васильевский остров (вместо Христос воскресе, воистину воскресе)...» [Там же, ч. 4, с. 254-255]
Патриотический настрой автора травелога выражается даже в абстрактных размышлениях о значимости путешествия, что приводит к возникновению неожиданных оппозиций: Родина / чужбина, путешествовать / жить, которые до этого в тексте не встречались: «О благословенная матушка Россия! Если бы ты была и не мое отечество, я всегда бы похвалил твое гостеприимство! Напрасно мы ищем онаго на чужбине, там нет и тени русской приветливости. Путешествовать, бесспорно, полезно и доставляет многие разнообразные удовольствия, но жить только на своей родине хорошо и приятно» [Там же, с. 210-211].
Безусловно, особый исследовательский интерес вызывают размышления автора о принципах порождения текста о путешествии. Именно эти фрагменты позволяют выделить индивидуальные скрипторские установки, охарактеризовать авторское слово о нарративе своего текста. К наиболее репрезентативным компонентам такой стратегии можно отнести следующие варианты.
Характеристика привлекательности предмета описания, объяснение мотивации автора в выборе объекта действительности: «Земля черногорцев не представляет ни надписей, ни развалин; известия о ее жителях не вмещают столь любопытных предметов, какие читатели находят в описании древней Греции; но часто полевой цветок бывает столь же душист, как другой, воспитанный в цветнике и оранжерее» [Броневский, 1836, ч. 1, с. 240].
Сравнение установок писателя и художника, уподобление иному способу письма/описания мира: «Ясное небо, грозное море и плывущий фрегат представлял картину, достойную кисти Вернета; но как изобразить сии золотые лучи солнца, отражавшиеся и смешавшиеся с белизной валов, шедших вслед нам глубокими браздами? Как соединить лазурный спокойный вид небесного свода с ужасным видом моря? Какую должно избрать краску, дабы живо написать...?» [Там же, с. 156].
Соотношение в повествовании устройства человеческого и природного миров: «Сошед вниз, гора, которая была ниже других, казалась им равною и закрыла собою гораздо его высочайшее. Не так ли и в свете ничтожный и порочный кажется равным добродетельному человеку? Не так ли дерзкий льстец и невежда затмевает достоинства скромного неискательного человека?» [Там же, ч. 2, с. 33].
Создание эффекта присутствия читателя в тексте, имитация прогулки: «Хотите ли иметь понятие о внутреннем убранстве их палат? Войдите со мною в дом княгине де Бутиро, богатейшей особы в Палермо» [Там же, с. 137].
Описание процесса порождения текста о событии (о походе): «Сей поход сделался сказкою между черногорцами, и они, до сих пор не видав более воды, кроме одного Скутарского озера, получили охоту на кораблях плавать в море; сии избранные возвратились домой, рассказали чудеса друзьям своим, и ласки адмирала к ним во время похода оказанные ещё более привязали к нему весь народ. Поэты их составили на сей случай песню, в которой имя Сенявина и других храбрых начальников передается потомству и соединяет, так сказать, имя русского со славянским» [Там же, с. 228].
Описание источника информации: «Из переписки адмирала с французскими генералами намерен я сообщить читателям два только письма, ясно обнаруживающие поступки и дух приверженцев Наполеона» [Там же, с. 248]. «Статья сия заимствована из краткого описания острова Сицилия неизвестного сочинителя, которая во французском издании прибавлена к письмам Г. Брайдона о Сицилии и Мальте» [Там же, ч. 4, с. 111].