Новосибирский государственный педагогический университет
Русский травелог начала XIX века: феномен авторской стратегии
(на материале путевых записок В. Б. Броневского)
Н. В. Константинова
Исследование посвящено основным вопросам изучения эволюции жанра травелога в России в начале XIX в. Предметом описания в данной статье является феномен авторской стратегии в путевых записках В. Б. Броневского. Анализ нарративных стратегий автора- путешественника позволяет и выявить специфику жанра травелога, и определить феномен авторства путевых записок. В нарративе конкретных произведений начала XIX в. обнаруживается совмещение двух противоположных точек зрения: путешественника-очевидца и путешественника-писателя, объективность и субъективность, документальность и литературность. Кроме того, выделенные нами примеры в травелоге В. Б. Броневского наглядно демонстрируют установки скорее литератора, писателя, нежели объективного путешественника. Рассказ о событии путешествия превращается в повествовании в акт мифотворчества. Очевидец постепенно в процессе письма, все более погружаясь в нарративную саморефлексию, превращается в поэта, художника, творца нового мира. Путешественник познает Иное сознание, Чужой мир в процессе создания травелога, постигая роль автора. русский травелог броневский
Ключевые слова: авторская стратегия, нарратив, травелог, автор-путешественник, само- рефлексия.
N. V. Konstantinova
Novosibirsk State Pedagogical University
Novosibirsk, Russian Federation
The Russian travelogue of the beginning of the XIX century:
the phenomenon of the author strategy
(on the materials of V. B. Bronevskoy's travel notes)
The research is devoted to the main questions of the travelogue genre evolution in Russia in the beginning of the XIX century. The subject of a description in this article is the phenomenon of the author's strategy in the V. B. Bronevskoy's travel notes. The analysis of author-traveler's narrative strategies allows us to reveal the travelogue genre specifics and to define the phenomenon of the travel notes authorship. The combination of two opposite points of view, a traveler- eyewitness and a traveler-writer, objectivity and subjectivity, documentation and literariness, is revealed in the narrative of the specific works of the beginning of the XIX century. Also, the marked examples in V. B. Bronevskoy's travelogue evidently show rather the settings of the writer than of objective traveler. The story about the event of a trip turns to the formation of myth in the narration. During the writing, plunging into the narrative self-reflection, an eyewitness becomes a poet, an artist, a new world's creator. A traveler learns Another consciousness, Strange world during the travelogue creation, comprehending the author's function.
Keywords: author strategy, narrative, travelogue, author-traveler, self-reflection.
Жанр травелога в современном литературоведении становится все более привлекательным объектом исследования. Такой интерес объясняется не только тем, что путешествие является одним из ярких атрибутов современной культуры, но и модной темой культурологии и антропологии. Ученые, как правило, подвергают анализу цели путешествия, исторический и культурный контекст, дискурс травелога, сюжеты и мотивы путевых записок [Дискурс травелога, 2008; Труды Русской антропологической школы, 2013; Феноменология, история..., 2013; Русский травелог..., 2015]. При этом особое внимание уделяется традиционно изучению специфики «литературных травелогов». Так, в диссертационных работах, посвященных вопросу изучения литературных путешествий, в качестве предмета исследования представлена эволюция жанровой формы и стиля, специфика жанра путевых записок в русской литературе определенного периода (в основном в., первой трети или первой половины XIX в.) [Дыдыкина, 1998; Иванова, 2010]. Феномен же авторства в таких произведениях комментируется крайне редко, только в контексте изучения жанровых особенностей. Так, О. А. Дыдыкина, исследуя эволюцию стиля русских литературных путешествий от Карамзина до Гончарова, говорит о жанре путешествия как об «односубъектном повествовании, организующим центром которого является путешественник - одновременно и участник событий, то есть литературный герой, и писатель, облекающий дорожный материал в литературную форму» [Дыдыкина, 1998, с. 16]. Ориентируясь на произведения XIX в., Н. В. Иванова указывает, что в этот период происходит усиление фигуры автора в рамках сюжетной структуры путевых записок. Она трансформируется и обретает дуалистическую сущность: автор-повествователь и путешественник [Иванова, 2010].
Подобная раздвоенность сознания пишущего субъекта, постоянное самоопределение между позицией автора и путешественника, безусловно, отражается на специфике повествования в путевых записках. В связи с этим В. М. Гуминский отмечает: «.“путешествия”, оставаясь фактом литературы, все время стремятся покинуть литературу как особую форму человеческой деятельности, обособленную от реальной жизни» [Гуминский, 1987, с. 141]. Однако следует указать, что наиболее отчетливо эта тенденция проявляется именно в травелогах начала XIX в. Этот период даже характеризуется в культуре как «эпоха путешествий», что подтверждается существенным увеличением количества реальных путешествий и путевых записок. На особый повествовательный феномен русских травелогов этого времени обращает внимание, в частности, историк П. С. Куприянов, выделяя «парадоксы литературности»: «Между “путешествием” и путешествием, между практикой и повествованием, между литературой и жизнью, как между двумя электрическими полюсами, возникало “напряжение”, формировалось особое силовое поле - поле литературности, и в этом поле неизбежно оказывалось всякое путешествие начала XIX века» [Куприянов, 2004, с. 59].
Конечно, следует указать, что авторы травелогов в этот период даже невольно испытывали на себе влияние мощной литературной традиции, порожденной произведением Н. М. Карамзина. Как литературный жанр, путешествие конца XVIII - начала в. обладало целым рядом устойчивых элементов. Так, например, Е. С. Ивашина выделяет наиболее типичные компоненты: «Устойчивые мотивы были свойственны Предисловию, “Предуведомлению к читателю”; присущий путешествию характер Посвящения, как и само наличие Предисловия и Посвящения, признавался обязательным. Литературное “путешествие” отличала заметно утрированная ме- тафоризация и стиля, и фабулы. Сочетание стихов и прозы, особый способ оформления (как правило, в виде писем), обильное цитирование, а также ряд постоянных сюжетных мотивов - все это постепенно становилось “каноном” литературного “путешествия”» [Ивашина, 1979, с. 9]. К наиболее часто повторяющимся характеристикам исследователи относят также указание на любительский характер записок, преподнесение их как «безделок», имитация нелитературности, обращение к друзьям, стремление убедить читателя в спонтанной фиксации увиденного.
Однако, несмотря на наличие подобных шаблонов и «литературных ориентиров», автор-путешественник в своем индивидуальном «слове о путешествии», как правило, ставит перед собой множество вопросов: описывать ли только те события, в которых непосредственно участвовал либо был их очевидцем? каким образом необходимо фиксировать события в записках? каким слогом необходимо описывать увиденное? какова цель фиксации тех или иных событий, впечатлений, характеристик? какова логика повествования?
Даже в литературных путешествиях второй половины XIX в. встречаются подобного рода размышления. В этом отношении интересен текст И. А. Гончарова «Фрегат «Паллада» (1858), в котором автор ставит перед собой важные вопросы, связанные не только с тем, о чем писать, но и как писать, будучи путешественником: «Нет науки о путешествиях: авторитеты, начиная от Аристотеля до Ломоносова включительно, молчат; путешествия не попали под ферулу риторики, и писатель свободен пробираться в недра гор, или опускаться в глубину океанов, с ученою пытливостью, или, пожалуй, на крыльях вдохновения скользить по ним быстро и ловить мимоходом на бумагу их образы; описывать страны и народы исторически, статистически или только посмотреть, каковы трактиры, - словом, никому не отведено столько простора и никому от этого так не тесно писать, как путешественнику» [Гончаров, 1986, с. 12]. Таким образом, специфика нарративных стратегий автора-путешественника является, несомненно, актуальным направлением в исследовании травелога.
Как уже отмечалось, заметный рост числа реальных путешествий в начале XIX в. сопровождался столь же существенным подъемом соответствующего литературного жанра.
На этом фоне, безусловно, выделяется одно важное историческое событие - кампания Дмитрия Николаевича Сенявина начала XIX в. Средиземноморская кампания Д. Н. Сенявина довольно хорошо освящена в мемуарах ее участников: В. Б. Броневского, П. И. Панфилова, П. П. Свиньина, Н. М. Клемента, В. А. Сафонова. Эти мемуары стали как активно публиковаться в журналах и сборниках, так и выходить отдельными изданиями.
Особенно ценным первоисточником этого исторического события считаются «Записки морского офицера в продолжение кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина от 1805 по 1810 год» В. Б. Броневского [Броневский, 1836]. А. А. Бестужев-Марлинский писал по поводу этой книги, что Броневский «изобразил будто в панораме берега Средиземного моря. Он привлекает внимание разнообразием предметов, слогом цветущим, быстротою рассказа о водных и земных сражениях и пылкостью, с которой передает нам геройские подвиги неприятелей, друзей и сынов России. Он счастливо избег недостатка множества путешественников, утомляющих подробностями. Он занимателен всем и нигде не скучен» [Бестужев-Марлинский, 1958, с. 549]. Но в большей степени эти путевые записки выделялись спецификой авторских стратегий, которые и демонстрировали особый феномен точки зрения автора-путешественника на этом этапе эволюции жанра травелога.
Так, в частности, П. Куприянов в своей исследовательской работе подробно описывает литературную распрю между двумя авторами травелогов о кампании Д. Н. Сенявина: «В декабре 1818 г. на страницах петербургского еженедельника “Сын Отечества” разразился литературный скандал. Не являясь сколь-нибудь значимым событием в истории русской литературы, он, тем не менее, должен был привлечь внимание читателей хотя бы накалом страстей. Оппоненты открыто обвиняли друг друга в неблагодарности, плагиате (“присвоении чужой собственности”), обмане публики и клевете. Участниками этой острой полемики были В. Б. Броневский и П. П. Свиньин, а непосредственным поводом - вышедшая накануне книга последнего “Воспоминания на флоте”. Началось все с того, что в 49-м номере журнала (за 7 декабря) появилось “Уведомление” В. Б. Броневского, в котором автор... заявлял, что некоторые фрагменты его рукописи, лишь слегка измененные, были вставлены П. П. Свиньиным в свою книгу. В доказательство В. Б. Броневский привел несколько параллельных мест из “Воспоминаний на флоте” и из своих записок, фрагменты которых еще летом 1818 г. были опубликованы в разных журналах. Он не только отмечал очевидные сходства соответствующих эпизодов в текстах двух авторов, но и указывал на противоречия, возникающие в повествовании П. П. Свиньина после вставления чужих фрагментов. <...> Таким образом, В. Б. Броневский уличал П. П. Свиньина, во-первых, в использовании чужого текста, а во-вторых, в обмане публики: оказывалось, что он вовсе не был очевидцем всего того, что описывал, хотя назвал свою книгу “Воспоминаниями”» [Куприянов, 2004, с. 60].
Таким образом, главной претензией В. Б. Броневского к П. П. Свиньину становится недостоверность фактов, которые изображает автор-путешественник. Другими словами, автор травелога упрекает другого автора в том, что он не был путешественником, а значит, не имел право писать «слово о путешествии». Сам же В. Б. Броневский объясняет уже в предисловии свои принципиальные авторские установки: «...обошед Европу, видел я лучшие ее страны, знаменитые происшествиями. Славные своими древностями, просвещением и науками. Я вел ежедневные записки о тех событиях, коих был очевидец и о том, что казалось мне достойным внимания и любопытства. <. > В полной надежде на снисхождение отечественной публики предлагаю историческое повествование сего достопамятного похода и вместе путевые мои замечания, мысли и впечатления, изложенные в хронологическом порядке. Счастливым почту себя, если просвещенные читатели удостоят благосклонным принятием сей первый труд мой и если принесу удовольствие служившим тогда на флоте и в 15 пехотной дивизии в Корфе находившимся офицерам, изображением тех битв, где каждый из них имел неотъемлемую часть славы» [Броневский, 1836, ч. 1, с. 2].
Кроме того, в «Уведомлении к первому изданию» в 4-й части своих записок он еще раз делает акцент на том, что автор травелога вправе описывать только то, что видел сам: «Я сделал извлечение из журнала, доставленного мне одним из товарищей моих с тем, чтобы я воспользовался оным при печатании моих записок. Но как журнал его заключает в себе события 1804 г. ... описание городов, в коих я не был, посему и советовал ему переложить журнал в письма и напечатать оныя особо, на что он и согласился, представя издание оных моему попечению. Тем с большим удовольствием принял я на себя сей труд, что журнал его как по оригинальности слога, так и по любопытным замечаниям, с некоторою уверенностью могу думать, доставит любителям словесности приятное, занимательное и полезное чтение; и притом вместе с моими записками составит полное обозрение тех стран, в которых флот наш от 1804 по 1810 год находился» [Там же, ч. 4, с. 1].
Однако так явно выраженная автором путевых записок установка на достоверность не являлась единственной. Очевидное стремление к подлинности, документальности, объективности, намеренно подробное описание событий сочетается в тексте с субъективностью, стремлением выразить свои собственные переживания, мысли и чувства, угодить читателям и «выразить себя». В связи с чем в путевых заметках возникает интересный феномен авторской точки зрения, очевидное «напряжение» между двумя нарративными стратегиями: автора-документалиста, этнографа, историка и автора-писателя, литератора, художника. При этом, на наш взгляд, в записках В. Б. Броневского в большей степени выражается желание морского офицера стать автором собственного «слова о путешествии», творцом своей «литературы путешествия», несмотря на эксплицитную установку в предисловии и официальных примечаниях.
Для достижения такой цели он, безусловно, с одной стороны, следует логике профессиональных авторов этого времени, соответствует общепринятым литературным канонам. Например, активно занимается просвещением своего читателя: «... оставим корабли спокойно продолжать путь свой. Сделаем небольшое отступление для тех, коим небесполезно знать, каким чудесным образом столь великие громады, каковы корабли, по важным, непостоянным зыбям безопасно движутся, и кратким объяснением мореплавания, дадим им некоторое понятие о том искусстве, каким суда из края в край, от страны в страну надежно препровождаются. <...> Ни одна из наук, постепенно восходивших к совершенству, не поспешала такими исполинскими шагами, как наука мореплавания» [Броневский, 1836, ч. 1, с. 28, 31].