РУССКИЙ АНАРХИЗМ КАК ТЕОРИЯ И РЕЛИГИОЗНО-ДУХОВНЫЙ ОПЫТ
С.М. Климова
Аннотация
экзистенциальный политический анархизм философия
В статье рассмотрены этико-политические и экзистенциальные характеристики русского анархизма на рубеже XIX-XX веков. Исследована динамика этого понятия в досоветских и советских словарях. Анархизм описан в свете оппозиционности философии свободы и её экзистенциального прочтения. Основанием такого противопоставления является различие между теорией анархизма и анархизмом как субъективным опытом переживания. Особое внимание уделено идее анархизма у Н. Бердяева и Л. Н. Толстого. Рассмотрена этика свободы и жизненное остранение как общее основание неучастия в бюрократической системе управления и насилии власти. Показано, что остранение у Толстого означает не равнодушие, но лишь практическую реализацию миссии, возложенной на человека Богом. Божественная воля у Толстого становится модификацией кантовского императива, предстающего в форме духовнорелигиозного опыта личности. Выявлена связь толстовского гуманистического учения с его опытом интерпретации американских религиозных гражданственных теорий.
Ключевые слова: Лев Толстой, Николай Бердяев, Анатолий Луначарский, христианский анархизм, политический анархизм, философия свободы, духовно-религиозный опыт.
Abstract
RUSSIAN ANARCHISM AS A THEORY AND A RELIGIOUS EXPERIENCE
Svetlana M. Klimova
This article is considered the ethical-political and existential descriptions of Russian anarchism in the second half of the 19th century. The dynamics of this concept in pre-Soviet and Soviet dictionaries are explored. Anarchism is describing through some opposition to the philosophy of freedom or its existential reading. The basis of this opposition, is differentiation between an Anarchism theory and an Anarchism as subjective experience. Special attention is paid to the theory of N. Berdyaev and L. N. Tolstoy. The ethics of freedom and life-alienation cconsidered as a common ground of nonparticipation in bureaucratic governance and the violence of power. Tolstoy went much further than his educators, linking the ethics of freedom and life rejection into a single whole of non-participation in the bureaucratic system of government and violence of power. It is shown that Tolstoy's defamiliarisation does not mean indifference, but only the practical realization of the mission entrusted to Man by God. As Tolstoy emphasis Divine Will becomes a modification of the Kantian imperative, primarily in the performance of moral duty to God and himself. The connection between Tolstoy's humanist teaching and his experience of interpreting American religious citizenship theories is revealed.
Keywords: Leo Tolstoi, Nikolai Berdyaev, Anatolii Lunacharskii, Christian anarchism, political anarchism, philosophy of freedom, religious experience.
Введение
Анархизм - явление неоднородное; его нельзя представить через прямолинейную связь теории и практики, этимологии и её исторического контекста; греческая этимология слова (т- (а-) `без-' + архр `начало, начальство') не ведёт нас непосредственно ни к конкретным историческим примерам безначального существования мира подобного рода, ни к теориям анархизма или проявлениям анархического мировоззрения в разных областях социальной, политической или духовной жизни. Любопытна своеобразная этимологическая «эволюция» его словоупотребления в России. В словаре В. И. Даля слово «анархизм» отсутствует, но есть слово «анархия», означающее «отсутствие в государстве или общине главы, устроенного правления, силы, порядка; безвластие, безначалие, многобоярщина, семибоярщина. Анархический, анархичный - к анархии относящийся. Анархист м. анархистка ж. заступник, покровитель, любитель безначалия, смут, крамол» [2, с. 16]. Исходя из этого дореволюционного определения, можно предположить, что слово «анархия» вовсе не имело однозначной отрицательной коннотации, ведь безначалие не выступало синонимом отрицания всякой власти. «Многобоярщина» у того же Даля расшифровывается как «поликратия»: «многовластие, многовластное правление, многобоярщина» [2, с. 16]. То есть анархия представляла собой полисный/демократический тип управления Сегодня и с этими словами произошли такие же негативно-политические метаморфозы в их употреблении, который был синонимом свободолюбия, выступал формой правления, противоположной традиционной монархии или авторитарному типу управления.
Таким образом, до революции 1917 года этот термин имел разнообразную семантическую коннотацию и, что особенно любопытно, обнажал связь с религиозно окрашенной моделью поведения, с мировоззренческой установкой, отражённой в денотатах - заступник, покровитель. Неявно здесь можно обнаружить связь и с народническими течениями - весьма анархичными, не только по поведенческим проявлениям их идеологов, но и благодаря идеологии «заступничества», жажде личной святости и самопожертвования, о чём наиболее отчётливо было написано С. Н. Булгаковым в «Вехах».
Смешение личного и политического компонентов в разговоре о свободе привело к тому, что многие теоретики Х1Х-ХХ веков, далёкие от политики и революционной активности, но близкие к экзистенциально понимаемой философии свободы, характеризовались как анархисты и продолжают пребывать в этом качестве сегодня. Яркий пример - Н. А. Бердяев, который считал своей главной философской и жизненной темой - поиск свободы, которая для него нечто фундаментальнее и бытия, и даже Бога. Он и сам объявляет себя анархистом, отождествляя это состояние с поиском и преклонением перед абсолютной свободой. «Кто свободу любит больше насилия, любовь ставит выше власти, внутренно-организованное общество предпочитает всякому внешне-организованному государству, тот должен признать себя анархистом, хотя бы в мечте. Ведь анархизм как радикальное отрицание власти, государственного союза и насилия в нём над личностью, не есть непременно анархия и хаос» [1, с. 129].
Из этой краткой формулы вытекает вполне ясное различие между стремлением к субъективной жажде свободы и политической тягой к практическому хаосу и разрушению общественного строя. Философ разделяет здесь анархизм как философскую установку ума и анархию как революционную (политическую) поведенческую модель человека. Именно этот зазор затрудняет отождествление мыслителя с тем или иным политическим течением или идеями. Размышляя об анархизме, мы должны учитывать, что критика и самокритика как основание науки и философии, идея свободы в выборе жизненного пути могут стать основанием для политического выражения анархизма. Но возможен и обратный путь. Эволюция Бердяева в этом смысле весьма наглядна: он искал свободу сначала в политике, в своей и чужой среде, в литературе, в Боге и нашёл её в творческом акте автономно (свободно) мыслящего субъекта. Проблема заключается, однако, в том, что внутренней творческой свободы почему-то оказывается недостаточно для пребывания во внешне несвободном мире.
Отрицание анархизма в советской модели мира
Ещё задолго до революции 1917 года А. В. Луначарский пытался провести демаркацию между анархизмом, утопизмом и научным социализмом, стремясь убить сразу двух «враждебных зайцев». «Анархисты-теоретики, сохраняя все недостатки абстрактного утопического рационализма, зачастую обладают каким-то почти телячьим добродушием. Между тем довести анархическую мысль до конца, до мрачного величия, до чёрного блеска какого-то ангела суда над нынешним порядком может только изболевший человек, не головой, а всем своим кровью истекающим сердцем осудивший. Какой-нибудь вековечный безработный, потерявший детей и жену от голодного тифа; мелкий ремесленник, выкинутый на мостовую; бродяга, затравленный как волк; интеллигент, которому за кусок хлеба наплевали в самую душу, - вот кто может быть анархистом не на словах, а на деле» [4. с. 357]. Довести анархическую мысль до истины, утверждал Луначарский, может лишь организованный партией большевиков пролетариат и лишь в деятельном уничтожении причин, которые и породили его праведное насилие: «Пролетариат несёт с собою организацию всего хозяйства в совокупности. И он найдёт хозяина земли - не в отдельном человеке найдёт он его, - а в сотрудничающем человечестве. Бог станет не нужен, странен» [4. с. 358].
Луначарский не только не признал индивидуализма, подобного тому, который исповедовал Николай Бердяев. Будущий нарком просвещения до революции ищет механизм идеологического подавления «отдельных индивидуалистов», делающих ставку на собственное критическое мышление, независимо от «воли и сознания» масс. «Критическая мысль марксиста сама общественна, он её рассматривает как отражение в его голове назревших в обществе изменений; критическая мысль анархиста довлеет себе, и поэтому естественными являются те проблески мироразрушающего нигилизма...» [4, с. 356].
В советское время анархическая модель безначального управления, которую в России теоретически разрабатывал П. А. Кропоткин, в целом уже трактовалась как реакционное учение, враждебное марксизму. Его понимали как идеологию, «отрицающую всякую государственную власть (в том числе и диктатуру пролетариата), организованную борьбу рабочего класса» [6, с. 36]. В это же время получает развитие взгляд на анархизм как на нравственно порочное явление. По сути, «ярлык» анархиста обнуляет импульс движения к индивидуальной свободе. Свобода же индивида возможна только в коллективе. Тем самым пафос индивидуальной свободы теряет свой революционный смысл. Теперь он ассоциировался с волюнтаризмом, который не может способствовать справедливому устройству общества.
В «Толковом словаре русского языка», изданном в советское время (1935-1940) под редакцией Д. Н. Ушакова, слово «анархизм» присутствует, но имеет явный негативный смысл, обозначая: «мелкобуржуазное политическое течение, проповедующее анархию, враждебное марксистско-ленинскому учению о пролетарской революции и диктатуре пролетариата, как единственному пути к уничтожению классов и отмиранию государства» [7, с. 38]. В этот период понятие анархизма уже имеет более узкую семантическую коннотацию. Есть в словаре и слово «анархия», однако его значение также стало политически негативным: «анархия 1. реакционная утопия, предполагающая возможность перехода к обществу, в котором нет государственной власти, без политической борьбы пролетариата против буржуазии, без создания пролетарской партии и без диктатуры пролетариата. 2. Отсутствие власти, безначалие, беспорядок (раз.)» [7, с. 38].
Таким образом, в анализе анархизма, в сравнении с дореволюционным его звучанием, серьёзным образом меняются смысловые значения. Речь идёт о переходе от идеи поликратии или демократического отсутствия единоначалия - «верховного главы» к его политическим и даже этическим характеристикам как примера реакционного мышления. Анархизм, как альтернативное коммунистической теории учение, уже характеризуют прежде всего как асоциальное поведение индивида, ставящего собственное Я выше нужд общества. Анархия превращается в учение не о новой форме коллективизма, а о враждебной философии индивидуалистов, несовместимой с логикой пролетарской революции.
Анархизм как способ мысли и образ жизни людей, который исторически был связан с утопизмом и идеалом ненасильственного и справедливого общественного устройства, в советской идеологии вводится в дискурс, связывающий соответствующую модель поведения с угрозой коллективизму и социальной жизни в целом. Идеальная модель безначального управления превращается в реакционное учение, «отрицающее всякую государственную власть (в том числе и диктатуру пролетариата), организованную борьбу рабочего класса» [6, с. 36]. В итоге ярлык анархизма на долгие годы становится не только политической, но и этической оценкой определённого общественного движения и отдельной личности, перечёркивая идеи и смыслы, которыми это явление наделялось в дореволюционной философской и художественной жизни.
Лев Толстой: анархизм между теорией и опытом переживания
Глубина смыслов, которые скрывались в идее анархизма в дореволюционной России, раскрывается там, где мы разводим в этом явлении его политическую и религиозную ипостаси, рассматриваем его в том числе как особый опыт экзистенциального переживания мира. Причём зачастую анархизм политический и религиозный не только не пересекаются, но находятся в конфликте. Исторически анархизм не является однородным и чётко сформулированным течением политической мысли. При пристальном анализе анархизм в политике становится разновидностью и социализма/ коммунизма/утопизма; в жизни же он проявляется как способ экзистенциального переживания мира; в идеологии - как критика политического строя и страстный призыв к терроризму и всё очищающим революциям. Особняком стоит религиозный анархизм, также имеющий свою градацию и историческую специфику.
Это затрудняет понимание общности таких его разных представителей, как Франциск Ассизский и Н. Ф. Фёдоров, П. Ж. Прудон и М. Штирнер, М. А. Бакунин или П. А. Кропоткина и т.д. Весьма парадоксальной, например, выглядит принадлежность к анархизму таких фигур, как Фёдоров и Лев Толстой.
Те, кого принято причислять к анархистам, часто были не союзниками, а именно антиподами [5]. Вспомним, что анархист Бакунин был атеистом, выступая как противник всевластия идеи Бога и считая именно её источником всех исторических/политических форм насилия. Толстой, напротив, был сторонником этой идеи, требуя свободного и полного подчинения человека Богу как своему Хозяину и властителю. Анархист Кропоткин обнажал зависимость человека от того общества, внутри которого он только и может стать личностью и проявить свои лучшие качества коллективиста. «Наше дело, - пишет он, -... заняться уже теперь, и в особенности с наступлением революционного периода, разрушением учреждений и предрассудков, стесняющих развитие этих стремлений» [3, с. 445].
Для Толстого здесь всё обстоит иначе. Будучи субъективистом, он знает лишь один источник возможного внешнего изменения - это внутреннее религиозное преображение человека. «Политического изменения социального строя не может быть (курсив наш. - С. К.). Изменение только одно нравственное, внутреннее человека. Но каким путём пойдёт это изменение? Никто не может знать для всех, для себя мы всё знаем. И как раз все озабочены в нашем мире этим изменением для всех, а только не для себя» [8, т. 50, с. 41-42]. Он здесь незримо следует за важнейшей Христовой заповедью о самоизменении как условии всеобщего изменения мира.
Казалось бы, такая сугубо религиозная практика ведёт к невольному субъективному (психологическому) и стоическому самоустранению от реальной практики жизни. Но всё в толстовской концепции предстаёт парадоксальным образом наоборот. Для уточнения любопытно указать на связь толстовского гуманистического учения с его опытом интерпретации американских религиозных и гражданственных теорий Э. Баллу, Дж. Генри, У. Л. Гаррисона, Дж. Уитмена, Г. Д. Торо и других. Он ищет пути для мирного развития гражданского самосознания в современном мировом пространстве жизни и культуры разных народов, опираясь в том числе на опыт американских гуманистов и пацифистов. Исторический опыт США, исследованный Толстым, и критическое его переосмысление позволяют обнаружить диверсификацию представлений о наиболее адекватном «диалоге» человека с властью, опираясь на ненасильственные средства, открытые в искусстве, публицистике и религиозных практиках жизни. Так как «царство Божие» внутри каждого из нас, для достижения искомого нет никакой необходимости становиться аскетом или уходить в пустынь. Христов путь - внутренняя метанойя - есть понимание своей задачи служения Богу и её реализация именно в мире, а не вне его пределов. Когда Торо отказывался платить налоги или когда Толстой призывал не участвовать в военных кампаниях, оба меньше всего думали о государстве. Главная идея - быть работниками Христовыми, то есть спасать свою душу. Если при этом государство окажется разрушенным - это станет лишь закономерным итогом отчуждения человека от любой системы в любые времена, а самой системы - от Божьего закона и от собственного народа, который из цели стал средством для поддержания и укрепления власти. Такой анархизм был лишь разновидностью христианского «монархизма» (выражение В. Г. Черткова) и означал потребность человека уйти от общественного жизнеустроения к божественному. (В этом пункте Толстой мыслит синхронно с В. С. Соловьёвым.)