О возможности наступления нежелательных последствий установления родственной связи между кабардинским князем и крымским царевичем (и о степени осознания подобной опасности) свидетельствует источник, описывающий недовольство по обозначенному поводу царя Михаила Федоровича. Последний пишет своим терским воеводам А. Головину и Е. Мясоедову о том, что князь Нарчов Елбузлуков выдал дочь свою за крымского царевича Шангирея без царского дозволения. Царя заботит то, что когда Нарчов был в Москве, он не бил челом, что хочет породниться с Шангиреем и даже не упоминал об этом. «И он князь Наршов то делает негораздо забыв наше царское жалованье и свою к нам великому государю правду. Учинился он под нашею царскою высокою рукою в прямом холопстве в нашем царском жалованье навеки неотступен, что ему, будучи под нашею царскою высокою рукою нам великому государю служити и к нашим недругом и непослушником не приставати и с ними ни о чем не слатца. И он забыл тое свою правду ездил к Шангирею и с ним сватался и дочь свою за него выдал без нашего ведома <…> А то ему ведомо самому, что Шангирей нам великому государю грубен…». Нарчов же отвечает на упреки царя следующим образом: «а в обычье де у них ведетца, что дочерей своих дают в ыные земли и в Крым за другов и за недругов. А сватана де дочь ево за Шан-Гирея неволею, что в Кабарде у них был голод великой…» [17, д. 19, л. 97-98]. Нарчов в своих словах немного недоговаривает, так как «недруги» посредством установления родства становились «другами», и именно этот факт вызывал беспокойство у Михаила Федоровича. Приведенные отрывки интересны в первую очередь тем, что они иллюстрируют картину государственной важности вопросов родства при очевидности приоритета личных связей в решении внутриполитических и внешнеполитических задач.
Схема действия аталыческих связей (дядьковство, кормильство), установленных с представителями внешнего мира, была аналогичной схеме действия подобных связей, установленных внутри кабардинского общества: тот, кто отдавал свое чадо на воспитание аталыку, был выше последнего по своему статусу и приобретал союзника в подчиненном положении (даже если подчинение не было осуществлено в полной мере, всегда имелись претензии на это) [7, с. 159, 161; 18, д. 5, л. 133-135]. Воспитанник при этом мог принуждать подвластных аталыка к чему-либо, не будучи (в отличие от аталыка) их господином, но получив от аталыка соответствующее разрешение [2, д. 14а, л. 86; 19, д. 25, л. 3-5]. Аталык же приобретал более могущественного, чем он, союзникапокровителя, в чью орбиту власти вовлекался, приобретая возможности ведения дел союзника-покровителя при делегировании ему подобных полномочий [2, д. 11, л. 526-527]. В качестве аталыков княжеских детей Кабарды выбирались представители благородных владельческих фамилий и правящих династий соседних народов и политических образований. Кабардинские же князья часто становились аталыками крымских царевичей. Установление аталыческих связей содержало в себе некий элемент неравноправия, поскольку воспитатель чаще всего принадлежал «к более низкому социальному слою, чем воспитанник». Но характер возникавших отношений далеко не всегда укладывался в рамки социально-иерархических, а имел более «интимный смысл» [1, с. 390]. Анализ содержания источников по проблеме наводит на мысль о том, что в данном случае речь шла не о дихотомии властитель/подчиненный, а о модели взаимоотношений покровитель/верный союзник. Аталычество устанавливало священные родственные узы между кругом родства воспитанника и кругом родства воспитателя. Подобное родство обязывало ничуть не меньше кровного родства, а иногда и больше.
Не вдаваясь глубоко в подробности заключения очередного перемирия между баксанской и кашкатауской партиями (две княжеские партии разнонаправленной внешнеполитической ориентации) в ноябре 1754 года, можно привести отдельные выдержки по интересующему нас вопросу из «Журнала регистрации событий, происшедших вокруг Кизлярской крепости…» (журнал П. Татарова и И. Барковского). Так, в источнике отмечается, что после того как свои клятвы на Коране принесли кашкатауцы и баксанцы, отдельно присягал Хаммурза Расланбеков (кашкатауская партия отказалась относиться к нему как к брату и, соответственно, приносить вместе с ним присягу за его самовольство и невыполнение требований остальных князей данной партии) «с сыном Беисланом и с подвластными своими знатными узденями… И с ним Хаммурзою присягал владелец Коитука Каисимов Бекмурзиной фамилии по притчине тои что оного Каитуки емчек знатной кошкотовской уздень Батыр Куденетев состоит в одной присяге с Хаммурзою и потому де по обычием их з братьями ево он Каитука и не присягал». Таким образом, отдельно присягали: князья Хаммурза, Беслан Хаммурзин, Каитука Каисимов, уорк Батыр Куденетев и еще несколько уорков [20, д. 15, л. 163-167]. Ситуация, описываемая источником, крайне любопытная: Кайтука присягает вместе с аутсайдером Хаммурзою только потому, что его аталык (Кайтуки) «состоит в одной присяге с Хаммурзою», то есть для Кайтуки первичен союз его аталыка с тем или иным князем, а не факт опальности этого князя. Самое интересное, что остальные князья, увлеченные праведным гневом, обращенным в сторону Хаммурзы, не противодействуют Кайтуке в его действиях (по крайней мере, в источнике нет упоминаний об этом). Более того, подобные действия оправдываются репликой «по обычием их». В приведенной выдержке иллюстрируется эпизод проявления аталычества внутри Кабарды. Тем не менее описанный характер взаимоотношений абсолютно равнозначен аталычеству, связывающему с представителями соседних народов. Так, в жалобе (1643 г.) кабардинского князя Муцала Сунчалеевича царю Михаилу Федоровичу на князя Канбулата Пшимаховича говорится: «в нынешнем, государь, в 152-м году приезжал, государь, ко мне, холопу твоему, ис Кабарды дяди моево Ахловмурзы Айтекова уздень Созарука в гости побывати. И шол тот мой гость мима ево Канбулатова двора улицаю, и он, Канбулат, велел дятьке своему Балхарских кабаков (курсив наш - Ю. А.) узденю Касбулату убить досмерти. И тот ево дятька по ево, Канбулатову, заводу и наученью того моего гостя Созаруку пострелил из лука досмерти» [9, с. 125]. В данном отрывке иллюстрируется безусловная преданность аталыка из балкарского общества интересам своего воспитанника, кабардинского князя. Но общим правилом являлась и ситуация всемерной поддержки воспитанником-князем дел и интересов аталыка.
Для традиционного кабардинского общества значение имело не только установление родственных связей между своей и внешней элитой. Категории родства и родственные связи были значимы в целом для международных отношений адыгской общности. Можно предположить, что нормативы установления и поддержания родственных связей и отношений с представителями периферии и внешнего мира являлись некими аналогами международного права регионального масштаба. И с уверенностью можно сказать, что наличие родственных связей являлось значимым фактором конкретно-исторического проявления формата установления и развития внешнеполитических связей. Это справедливо и по отношению к таким институтам, как куначествопобратимство, усыновление, гостеприимство [4, с. 385-386; 10, с. 44-45; 13, с. 294, 313; 14, с. 221; 16, с. 15-16]. В отрывке из описания очередного кабардино-калмыцкого конфликта, сделанного Эвлия Челеби в XVII в., приводится следующая информация. В ответ на требование калмык выдать им ногайского мурзу Асланбека, преследуемого ими и вступившего под покровительство кабардинцев, последние отвечают, что «татарин Асланбек - птица, он обрел пристанище, придя на звуки нашего пения. Мы дали [ему] юрты, сделались братьями (курсив наш - Ю. А.). И это племя ногай мы вам не отдадим» [21, с. 87]. Данное заявление не отвратило нападение калмыцких воинов во главе с Урлюк-тайшой, а кабардинцам ничего не оставалось, как исполнить долг побратимства и гостеприимства и вступить в сражение. Применение и действие категорий родства вводило любые конфликты в правовые рамки действующей системы эноносоциальных отношений, в рамки улаживания противоречий и поиска компромиссов, являясь, по меньшей мере, гарантией защиты и предотвращения уничтожения. Довольно типичной была ситуация, когда изначально существующий конфликт «провоцировал» установление родства, например, через прохождение обряда усыновления или побратимства, поскольку для провинившейся стороны (либо для нуждающейся в защите стороны) не существовало более оптимальной альтернативной стратегии примирения, чем родство. Как сближение, так и примирение - результат прохождения соответствующего обряда сторонами и объявления себя родственниками.
Таким образом, теория и практика установления родства не только поддерживали, но и подтверждали осуществление тех или иных действий в рамках кавказских этнополитических отношений и в международной политике. Имеющиеся в наличии свидетельства [18, д. 5, л. 133-135; 20, д. 17, л. 63 - 66 об.] установления родственных связей между кабардинскими князьями и представителями элит соседних политических образований, отражая чрезвычайную важность родства для сторон, не повествуют исключительно о родстве. Социальная природа родства в принципе позволяла «объявлять и считать родственниками не только тех, кто является таковыми биологически», давая «возможность манипулировать родством как идеологией в различных целях» [23, р. 19]. И целесообразность, связанная с поддержанием и развитием соседских и международный связей, не была исключением, а подразумевалась логикой традиционного уклада кабардинского общества. Почти во всех случаях упоминание о родстве подчинено достижению определенных целей в международных отношениях. Хотя такая составляющая, как престиж, сама по себе обладала бесспорной привлекательностью для кабардинцев, без подкрепления действием, была велика вероятность дезавуирования ценности любых связей. Источники демонстрируют ситуацию, когда одно без другого не бывало - как родство не упоминалось и не устанавливалось ради исключительно родства, так и союзы (симметричные либо асимметричные) надежнее было укреплять родством.
кабардинский родство общество идеологический
Список литературы
1. Адыгская (Черкесская) энциклопедия / гл. ред. профессор М. А. Кумахов. М.: Фонд им. Б. Х. Акбашева, 2006. 1247 с.
2. Архив Кабардино-Балкарского института гуманитарных исследований. Ф. 1. Оп. 1.
3. Белокуров С. А. Сношения России с Кавказом. Материалы, извлеченные из Московскаго Главнаго Архива министерства иностранных дел Сергеем Ал. Белокуровым. М.: Университетская типография, 1889. Вып. 1. 1578-1613 гг. 711 с.
4. Бларамберг И. Ф. Историческое, топографическое, статистическое, этнографическое и военное описание Кавказа // Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейских авторов XIII-XIX вв. (АБКИЕА) / сост. В. К. Гарданов. Нальчик: Эльбрус, 1974. С. 353-434.
5. Блок М. Феодальное общество / пер. с фр. М. Ю. Кожевниковой. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003. 504 с.
6. Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722-го по 1803 год. Извлечения. Нальчик: Эль-Фа, 2001. 358 с.
7. Главани К. Описание Черкесии // АБКИЕА. Нальчик, 1974. С. 156-173.
8. Дзамихов К. Ф. Кабарда и Россия в политической истории Кавказа (исследования и материалы) // Дзамихов К. Ф. Адыги: вехи истории. Нальчик: Эльбрус, 2008. С. 437-668.
9. Кабардино-русские отношения в XVI-XVIII вв.: документы и материалы: в 2-х т. М.: Изд-во АН СССР, 1957. Т. 1. 487 с.
10. Кох К. Черкесы // Адыги: культурно-исторический журнал. 1992. № 4. С. 44-75.
11. Куббель Л. Е. Очерки потестарно-политической этнографии. М.: Наука, 1988. 270 с.
12. Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3-х т. Таллинн: Александра, 1992. Т. 1. Статьи по семиотике и типологии культуры. 479 с. 13. Мариньи Тебу де. Путешествия в Черкесию // АБКИЕА. Нальчик, 1974. С. 291-321.
13. Паллас Петр-Симон. Заметки о путешествиях в южные наместничества Российского государства в 1793 и 1794 гг. // АБКИЕА. Нальчик, 1974. С. 214-224.
14. Спенсер Э. Путешествия в Черкесию. Майкоп: РИПО «Адыгея», 1994. 153 с.
15. Торнау Ф. Ф. Воспоминания кавказского офицера // Адыги: культурно-исторический журнал. 1991. № 2. С. 3-55. 17. Управление Центрального государственного архива Архивной службы Кабардино-Балкарской Республики (УЦГА АС КБР). Ф. Р-1209. Оп. 6.
16. Эвлия Челеби. Книга путешествия (извлечения из сочинения турецкого путешественника XVII века). М.: Наука, 1979. Вып. 2. Земли Северного Кавказа, Поволжья и Подонья. 287 с.
17. Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. М.: Изд-во полит. литературы, 1980. 238 с.
18. Bondarenko D. M. Kinship, Territoriality and the Early State Lower Limit // Social Evolution and History. 2008. Vol. 7. № 1. P. 19-53.