Родство как фактор политического взаимодействия традиционного кабардинского общества с окружающим миром (XVI-XVIII вв.)
Азикова Юзанна Мартиновна, к.и.н.
Кабардино-Балкарский государственный университет
имени Х. М. Бербекова
В статье анализируется присутствие элементов родства и его разновидностей в истории взаимоотношений традиционного кабардинского общества с «иноязычной периферией», соседними народами и государствами (XVI-XVIII вв.). Дается оценка прагматической либо идеологической значимости использования риторики родства и родственных связей для исторической действительности международных отношений в регионе.
Ключевые слова и фразы: история взаимоотношений; родство; искусственное родство; манипулирование родством; брак; аталычество; побратимство; союз.
Дихотомия родство/территориальность как в плане обобщения порядка усложнения социальных и властных связей и отношений вообще, так и определения принципа структурирования общности в пространстве в частности подкрепляется давней исследовательской традицией. Обсуждение и разрешение комплекса проблем становления государства как формы институционализации власти опиралось на мысль о практически полном вытеснении кровнородственных связей территориальными принципами организации и связей [22; 23, p. 19-20]. Вместе с тем исследователи вопросов политогенеза приходят к заключению об искусственности подобного противопоставления. Социальные антропологи и «историки (особенно медиевисты) показали, что типологически не- и изначально догосударственные институты родства могут и остаются важными в государственных обществах» [11, с. 117-118; 23, p. 20]. Как отмечал Марк Блок, «основой могущества баронов, будь они из Нормандии или Фландрии, были не только замки, доходы звонкой монетой, многочисленные вассалы, но и родственники.
На любой ступени социальной лестницы, включая самые нижние, ценили родство» [5, с. 125-126].
Ситуация ценности родства для традиционного кабардинского общества была аналогичной картине, описанной М. Блоком. В адыгском языке вообще и в кабардинском в частности существует обширная и разработанная терминология родства, свидетельствующая о чрезвычайной важности данного связующего явления. Родство играло существенную роль на уровне взаимодействия субъектов власти, категории родства фигурировали в описании определенных моментов взаимодействия субъектов и объектов власти (хотя в данном случае всемерно демонстрировался факт искусственности подобного родства), с родством в целом было связано неисчислимое множество нюансов нормативов сосуществования в традиционном кабардинском обществе.
Для исследования проблем возникновения и развития государственности как на историческом материале Кабарды, так и на любом ином историческом материале первостепенный интерес представляет изучение дихотомии родство/территориальность внутри общности без учета каких-либо внешних факторов. Вместе с тем бесспорна значимость и вопроса присутствия категории «родство» в дискурсе между народами, государствами либо их представителями во всевозможных попытках изучения статуса Кабарды во взаимодействии с «иноязычной периферией», соседними народами и государствами.
Обеспечение воспроизводства устойчивой системы этнополитического равновесия на территории Северного Кавказа в XVI-XVIII вв. было обусловлено наличием соответствующих организационных рамок осуществления связей и отношений как между этносоциальными организмами региона, так и в их взаимодействии с региональными державами. На кабардинском историческом материале рассматриваемого времени невозможно отыскать ни государственной, ни модерной национальной идентичности, ни в целом развитых этнонациональных представлений в культуре. Для традиционного кабардинского общества и его элиты действительны и понятны сословная, родственная, династическая и территориальная идентичность и лояльность (первичны личные связи). Наблюдается параллелизм значимости как сеньориально-вассальных, союзнических (имея в виду военно-политический аспект союзов) связей, так и уз родства. Между тем идентификация современными исследователями взаимоотношений традиционного кабардинского общества с окружающим миром чаще всего в формате сюзерено-вассальных и союзнических креплений предполагает отведение родственным связям и креплениям подчиненной, вспомогательной, усиливающей или компенсаторной роли.
Идеология и практика установления связей между кабардинскими князьями и представителями правящих групп соседних с Кабардой народностей и региональных держав позволяют говорить о «манипулировании» родством (имеющим скорее социальную, нежели биологическую природу) и в сфере взаимодействия с внешним миром (либо, говоря об обратном эффекте, об учете фактора родства при взаимодействии с окружением).
Крайне любопытны в связи с подобной постановкой вопроса исторические свидетельства родственных связей, устанавливавшихся между кабардинскими князьями и представителями правящих групп соседних с Кабардой народностей. Родство в этом случае устанавливалось через аталычество, заключение браков, побратимство. Внешнеполитическая ориентация тех или иных князей сильно зависела от образовавшихся с представителями внешнего мира родственных связей. С другой стороны, установление подобных связей могло явиться следствием тех или иных внешнеполитических предпочтений. В любом случае связь через родство способствовала укреплению союза. Э. Спенсер отмечал, что «кавказские князья вполне осознают преимущества сильных семейных связей, как и их собратья в Европе; следовательно, они предпочитают отдавать их дочерей замуж скорее благородным или влиятельным вождям местных племен, чем иностранцам» [15, с. 99]. Кабардинские князья устанавливали родство через брак с крымскими, ногайскими, калмыцкими, грузинскими, кумыкскими и другими правителями. Брак с одними был более престижен, с другими - менее. Так или иначе подобное родство являлось гарантом крепости союзнических отношений и фактором оправдания нежелательных для третьих сторон связей и действий.
Кабардинские князья не упускали случая вспомнить о браке, заключенном между Иваном Грозным и Марией Темрюковной. Но и сам Иван Грозный, и русские послы в Крым и Турцию его времени при необходимости упоминали этот эпизод, и далеко не случайно, а с определенной целью. В серии документов, посвященных переговорам русской и крымской сторон по поводу строительства первыми городов в разное время в устье Сунжи и в устье Терека, повторяется одно и то же оправдание строительству города. В 1568 г. в грамоте Ивана Васильевича крымскому хану Девлет-Гирею читаем: «А город есьмя на Терке реке поставити велели по Темгрюкову княжому челобитью, что есьмя его пожаловали, взяли дочь его за себя. И которые черкасы были ему послушны, и те черкасы многие ему досады и убытки юрту его поделали. И мы для своего имени его пожаловали, город для его береженья поставити есьмя велели на его земле и от недругов его велели есьмя беречи» [2, д. 11, л. 43]. В руководстве по порядку ведения переговоров с крымским ханом ДевлетГиреем, отправленном из посольского приказа русскому послу в Крым А. Ф. Нагому, настоятельно рекомендуется: «А нечто царь учнет говорити или Сулеш или которые ближние царевы люди, что мы на Терке город поставили, а черкесы подручны турскому салтану, и тот бы с Терки нам город снести велети, и вы б говорили - город есьмя на Терке реке поставити велели по Темгрюкову княжому челобитию, что есьмя его пожаловали, взяли дочь его за себя…» [8, с. 518]. Такое же оправдание предлагается озвучить гонцу в Крым И. Осорьину и гонцу в Турцию И. П. Новосильцеву [Там же, с. 520-521]. В эпоху правления Федора Ивановича Терский город называется государевым (1589 г. Отписка терского воеводы А. И. Хворостинина в Посольский приказ) [2, д. 11, л. 132], он переходит в разряд «отчин» царя (1591 г. Грамота царя Федора Ивановича кабардинскому кн. Мамстрюку Темрюкову об участии в походе против шамхала) [9, с. 65-66]. В грамоте царя Федора Ивановича турецкому султану Мураду 1594 г. также есть упоминание о женитьбе Ивана Васильевича на Марии Темрюковне, но акценты расставлены по-иному. Здесь уже первичен миф о давнем холопстве черкесских князей, о том, что они, будучи рязанскими жителями и холопами русских царей, сбежали в горы, но в итоге одумались и били челом Ивану Васильевичу. Федор Иванович заявлял, что «ныне горские кабардинские черкасы служат нашему царскому величеству и под нашею царскою рукою живут и по нашей царской воле из наших царских рук на княженье их сажати велим, и преже сего и ныне на Кабарде начальные князи нашего царского величества посаженики. А мы, великий государь царь и великий князь Федор Иванович всеа Русии, по их челобитью велели есьмя в Кабардинской земле и в Шевкальской, на Терке и на Сунше, городы поставить и людей своих в тех городех устроили для береженья» [2, д. 11, л. 159-160]. В письме к султану Мураду Федор Иванович по вполне объяснимым причинам не использует термин «отчина» применительно к Терскому городу и Сунженскому острогу. Вместе с тем сюжет установления реального родства по браку между кабардинскими князьями в лице дочери Темрюка Марии (Гуашаней) и русскими правителями в лице Ивана Васильевича с дальнейшим возникновением, предположительно, неких форм сопричастности к владельческим правам Идаровичей на территории Кабарды обладал бесспорной значимостью в объяснении политики Русского государства в регионе. В целом царская власть выказывала вполне определенную претензию на распоряжение вотчинными землями служилых кабардинских князей. В случае с укрепленными поселениями на территории Кабарды использование понятия «отчина» царя, подкрепленное существующими шертными договоренностями, являлось иллюстрацией притязаний на установление господства над территориями, которые фактически не являлись составной частью Русского государства.
Российская государственность времен Ивана Васильевича находилась на более высокой стадии развития по сравнению со слабовыраженной кабардинской государственностью, формат существования которой требует отдельного исследования. Родственная связь и ее атрибуты зачастую играли определяющую роль в политическом процессе Русского государства. Ю. М. Лотман отмечал, что «когда Иван Грозный казнил вместе с опальным боярином не только семью, но и всех его слуг, это было продиктовано не мнимой боязнью мести (как будто холоп из провинциальной вотчины мог быть опасен царю!), а представлением о том, что юридически все они составляют одно лицо с главой дома. Русские люди видели “грозу” - жестокость царя - в том, что он широко применял казни к своим людям, но включение в число опальной единицы всех представителей рода было для них естественным» [12, с. 13-14].
В подобной ситуации неудивительно, что документация кабардино-русских отношений, оформлявшаяся царскими делопроизводителями, не обходилась без формулы «дети, братья, племянники, внучата и все люди владенья» такого-то князя [2, д. 11, л. 459-463]. Симптоматично и постоянное требование в качестве аманатов (заложников) близких родственников кабардинских князей и первостепенных дворян [2, д. 11, л. 445, д. 12, л. 103; 6, с. 37; 17, д. 25, л. 43].
Внешнеполитическая ориентация кабардинских князей, объясняемая существованием родственных связей и взаимоотношений, чаще всего находила понимание среди представителей княжеского рода. К примеру, родная сестра князя Алхаса Джамурзина была матерью кахетинского царя Александра (1574-1605), одна из его дочерей была женой персидского шаха Аббаса I (1587-1629), другая - была замужем за одним из представителей рода Идаровых - Куденета Камбулатовича Черкасского [1, с. 934]. У каждой княжеской фамилии Кабарды была достаточно обширная сеть благородных и влиятельных инородных родственников, поддержка которых и поддержка которыми не могла быть обоснованно осуждаема в княжеской среде.
В то время, когда самостоятельное решение о внешнеполитической ориентации того или иного князя, игнорирование коллегиального начала кабардинского политического процесса заносилось в разряд антиобщественных и наказуемых княжеской корпорацией поступков, обоснование своей внешнеполитической ориентации соблюдением родственного долга если не принималось, то во всяком случае встречало понимание; бесспорно, с учетом расстановки политических сил. В качестве примера подобной самостоятельности кабардинских князей можно привести описание позиции Шолоха Тапсарукова (фамилия Талостановых) и Алхаса Джамурзина (фамилия Джиляхстановых) и отношение к этому остальных кабардинских князей (1589-1590 гг.). Шолох и Алхас в это время установили союзнические отношения, в том числе и посредством установления родства, с Шамхальством Тарковским «и прамят заодно Турскому и Крымкому». Верховный князь Кабарды Янсох, Кайтукины, Идаровы и знатный дворянин Хотов Анзоров, «со всеми мурзами и уздени и со всею землею» собрались на совет и решили шертовать русскому царю со всеми вытекающими обстоятельствами. На совете не было Шолоха и Алхаса. Сторонники сближения с Русским государством предпринимали попытки обсудить создавшееся положение с Шолохом и Алхасом и убедить их присоединиться к ним. «А Мастрюк [шурин Ивана Васильевича] и Куденек и Хотов стояли под его кабаком верст за пять, а к нему не поехали, блюдясь его, что он человек в Кабарде силной; а их за то не любит, что де они государевых людей на Терку привели и город на Терке велел государь поставити для них». Мамстрюк и его спутники призывали «служити государю», аргументируя свою точку зрения тем, что «вся де ныне Кабарда совет учинили, что служити государю». Шолох, говоривший и за Алхаса в данный период, отмахивается от всяких уговоров, обосновывая свой отказ тем, что «в Крыму деи у меня две дочери и многой мой род и племя; а в Шевкалех и Кумыках таково ж», поэтому он не может отстать «от Крымскаго и Шевкалского и Кумыков» [3, с. 130-137].
Очередной пример внешнеполитической ориентации кабардинского князя, подкрепляемой фактом родства, иллюстрируется в выдержке из «Отписки терского воеводы П. П. Головина в Посольский приказ о принесении шерти кабардинским кн. Шолохом Тапсаруковым и мурзами Казыем Пшеапшоковым и Айтеком Кошовым и об отъезде к персидскому шаху Аббасу мурзы Мудара Алкасова» (нояб. 1614 г. - февр. 1615 г.): «и приехал де он, Мосей, в Кабарду в кабаки к Мундару-мурзе Алкасову, и ево де в те поры в кабаках у собя дома не было, уехал к шах Аббасу до него за 6 дней. И он де, Мосей, от меня, холопа твоего, грамоту отдал Мундарове матери Калгашу да ево Мурдарову брату Пыште и грамоту де перед нею чол и словом де ей и брату ево говорил, чтоб ево, Мундара, з дороги воротити и к шах Аббасу б Мурдара не пущали, чтоб ему от твоей царские милости не отступити». Все попытки обсуждения посланником с матерью Мудара, его братом и остальными кабардинскими князьями (Шолохом Тапсаруковым, Казыем Пшеапшоковым и Айтеком Кошовым) возможностей предотвращения поездки Мудара на службу к шаху Аббасу и удержания его в «царской милости» не возымели должного эффекта. Шолох, Казый и Айтек заверили, что они со своими дворянами неотступны от «царской милости навеки», что не собираются сами ехать к Аббасу и служить ему, «а Мурдару де оне говорили и уимали, чтоб он к шах Аббасу не ездил и ему не служил и от твоей бы царской милости не отступал, а с нами был в совете и в одиначестве под твоею царскою высокою рукою. И Мурдар де мурза ево, Шолоха-князя, и Казыя и Айтека не послушал и к шах Аббасу поехал, и ныне де Мурдар-мурза у шах Аббаса пожалован, а хочет де с шах Аббасовыми с ратными людьми на сей весне воевати горские землицы и их кабардинскую землю…» [2, д. 11, л. 185-186]. Мудар Алхасов, сын Алхаса Джамурзина, приходился шаху Аббасу I шурином. И данное обстоятельство определенным образом влияло на его внешнеполитическую ориентацию и его действия. В 1615 г. по согласованию с Аббасом I Мудар перевел свои селения в Дарьяльское ущелье, перекрыв тем самым проход из Закавказья в Северный Кавказ. Шолох, Казый и Айтек повествуют о том, что они «говорили и уимали» Мудару - говорили ему одуматься, но нет и речи о санкциях с их стороны за выбор Алхасовым своего пути. Их собственные внешнеполитические предпочтения крайне часто менялись в связи с непрекращающимися междоусобицами в Кабарде и в связи с априорным рассматриванием в ходе этой борьбы своих родственников за пределами страны в качестве самых надежных союзников.