«Осколки разбитого вдребезги» семейного быта, частные драмы, личные трагедии подчас находили своё неожиданное отражение в коммерческих разделах русскоязычных эмигрантских газет. Именно туда обращались попадавшие в беду соотечественники в слабой надежде получить помощь или заработать скромные деньги на продаже вывезенного с родины семейного скарба и ценностей.
Так, в газете с немного двусмысленным названием «Новая русская жизнь», выходившей в свет в Гельсингфорсе (Финляндия) можно было встретить такие объявления: «Продаются немного подержанные самовар с принадлежностями, стул к письменному столу орехового дерева, а также две очень красивые булавки к гал- стуху, с камнями [7, с. 4]».
«Дешёво продаются: шикарная мужская шуба, дамское плюшевое пальто с котиковым воротником, новый раздвижной диван, новый граммофон и пластинки по 10 марок за штуку [8, с. 4]».
Нередко появлялись в русской прессе и объявления иного рода от мужчин, стремившихся одним махом решить сразу несколько проблем: обзавестись капиталом и вступить в близкие отношения с дамой. Чаще всего за такими объявлениями скрывался мошенник или альфонс, пытавшийся таким незамысловатым образом решить свои финансовые затруднения:
«Молодой энергичный коммерсант ищет даму с капиталом 50 тыс. марок в компаньонки в доходное предприятие в Выборге [9, с. 4]».
Но гораздо чаще в русских газетах появлялись объявления другого рода:
«Добрые люди! Помогите мне. Жить не на что. Семья из 6 человек [10, с. 4]».
Середина 1930-х годов была отмечена в эмигрантском сообществе ростом интереса к переселению в страны Латинской Америки. Побудительных мотивов к этому было достаточно. С одной стороны, экономический кризис, начавшись в Америке, докатился до Европы, оставив без работы и средств к существованию огромное число людей. Российские эмигранты оказались в этих условиях наименее защищённой группой европейского населения. Массовые увольнения на промышленных предприятиях затрагивали их в первую очередь. С другой стороны, правительства Латинской Америки в этот период начали активную политику по привлечению переселенцев на неосвоенные земли. Уругвай, Парагвай, Аргентина были крайне заинтересованы в притоке работоспособного населения, желавшего и имевшего силы освоить огромные необработанные земельные массивы. Именно в этот период в европейской прессе началась рекламная кампания по вербовке переселенцев, которым обещали землю, деньги на обзаведение хозяйством, льготные кредиты, райский климат и прочие заманчивые перспективы. Надо ли говорить, что практически все эти обещания оказались вымыслом?
Здесь же стоит упомянуть об особой категории переселенцев в Латинскую Америку -- одиноких людях, мечтавших создать там семью и обосноваться на новом месте. Но поскольку обмен изображениями между потенциальными супругами, находившимися по разные стороны океана, в ту эпоху был налажен из рук вон плохо, знакомства по переписке оборачивались порой не слишком приятными сюрпризами и неожиданностями.
Вот как описывал К. К. Парчевский прибытие в Аргентину парохода из Европы, на котором, вероятно собрав последние деньги, приплыли к своим избранникам российские невесты:
«На пароходе остаются только одинокие женщины, приехавшие по вызовам мужей, женихов и братьев и не встреченные ими. И к женщинам, в конце концов, приходят много лет не виденные мужья или никогда не виденные женихи. У некоторых такие встречи происходят не без трагикомических недоразумений.
-- Я не хочу выходить за такого неслыханного урода, - с негодованием отвергает своего заокеанского жениха хорошенькая еврейка. - На карточке он выглядел совсем иначе... Это же надувательство!
- В таком случае, вам придётся вернуться этим же пароходом, - заявляет переводчик, - вас не спустят на берег. Да вы посмотрите на него, он же совсем не так плох, как вам показалось, и зарабатывает недурно.
— Понимаете вы много в красоте! Ведь мне с ним жить придётся, а не вам. Не могу я выйти замуж за обезьяну!
Но “обезьяна” кротко берёт невесту за руку и что-то объясняет ей по-еврейски. Чиновники иммиграционного управления ждут решения разборчивой девицы, а переводчик, стараясь ускорить взаимное ознакомление, подталкивает жениха к невесте и уговаривает поцеловаться. Наконец, первый лёд разбит. Сквозь слёзы, с опаской посматривая на иммиграционного чиновника, девица разрешает жениху поцеловать себя в щеку. Вопрос разрешён, можно сходить на берег [11, с. 54]».
Мы так никогда и не узнаем, чью фотографию выслал невесте этот находчивый переселенец -- свою или своего более симпатичного товарища. Но зато можно с большой степенью вероятности утверждать, что союз этих людей, скорее всего, состоялся, поскольку денег на обратную дорогу в Европу у невесты не было.
Семейные союзы, созданные в эмиграции, равно как и семейные пары, которым удалось не потерять друг друга в водовороте войны и бегства, подвергались в чужих краях не только материальным и юридическим испытаниям. Часто вхождение в новую социальную среду было сопряжено с культурными, сословными, имущественными, национальными и даже расовыми предрассудками. Многие эмигранты, имевшие в России заметный общественный статус, оказывались в изгнании в менее привилегированном положении, опускались по социальной лестнице, не могли поддерживать привычный уровень жизни. Всё это негативно сказывалось на семейных отношениях, разрушало иногда даже прочные союзы.
Браки русских эмигрантов и местных жителей часто наталкивались на неприятие русских эмигрантских общин. Например, соотечественники крайне неодобрительно отнеслись к поручику Бабичеву, женившемуся на девушке из аристократической эфиопской семьи.
Но этот брак оказался недолгим. Следующей женой Бабичева стала одна из его эфиопских служанок. Этот мезальянс закрыл чете Бабичевых доступ в дома немногочисленной, но влиятельной русской колонии, образовавшейся в Эфиопии в 1920-е годы. Спесивые русские дворянки и жены царских офицеров не желали принимать у себя на равных бывшую прислугу. Если Бабичева и приглашали на различные светские рауты, то, как правило, без жены [16, с. 95].
«Неудачи в личной жизни, обусловленные тяготами изгнания, невозможность создать семью, тяжёлая беспросветная повседневная жизнь, отягощённая экономическими неурядицами, равнодушием местных властей, часто толкала русских женщин к суициду. Но главным толчком становилась, как правило, измена мужа, распад семьи. Пик суицидов пришелся на конец 1920-х годов. Среди покончивших с собой преобладали женщины в возрасте от 20 до 40 лет, по сословной принадлежности -- дворянки, мещанки, представительницы интеллигентных профессий [4, с. 86]».
В 1920-1930-х годах, в том числе и по названным выше причинам, были редки смешанные браки между русскими и китайцами. Сословные, расовые, но особенно культурные предрассудки делали браки между русскими и китайцами явлением нечастым. В 1927 году появился закон, регулировавший заключение подобных браков. В соответствии с этой правовой новацией россиянка обязывалась принять китайское гражданство, получив разрешение на брак. Рождённые в браке дети становились китайскими гражданами и обязаны были изучать китайский язык. Овдовев, она становилась наследницей в равных долях с детьми. Если же вдова была бездетной, то за ней оставлялось право только на получение пособия [4, с. 86].
Непросто складывались любовные и семейные отношения русских с болгарами. Прибыв в эту православную страну, россияне оказались неожиданно для себя в довольно строгом патриархальном обществе, со строгими, порой даже жёсткими, бытовыми и культурными нормами и правилами поведения. «Ревниво оберегая чистоту семейного очага, болгары, естественно, боятся допустить к нему пришельцев, большей частью людей молодых, здоровых, соскучившихся по женской ласке и потому способных окинуть их “госпож” нечистым взором [5, с. 73]».
Строгой регламентации подлежали все контакты русских мужчин с болгарскими женщинами и девушками:
«- Даже когда чокаешься за обедом с еговой бабой, - жаловались казаки на щепетильность братушек, -- изволь делать это так, чтобы край к краю, да вровень. Сохрани господи, если стукнешь ножкой своей рюмки о верхушку ейной.
— А, кричит болгарин, ты плохое замышляешь насчет моей “госпожи”, ты “лош човек” (плохой человек). Провались ты, думаешь, и сам, и твоя “госпожа”! [5, с. 73]».
Однако болгарское «простонародье» не прочь было породниться с русскими. В тех случаях, когда видели серьёзность намерений, не мешали своим дочерям принимать ухаживание. К сожалению, искренних и серьёзных намерений почти ни у кого из россиян не было.
«-- Пристрельнёшь, бывало, чуточку за девицей, а батька ейный, “баша”, интересуется: “Ты, Иване, ергенин (холостой)?”
— Ергенин, говорю, конечно, ергенин. Даром, что ли, наши деды-казаки поговорку складывали: “Семь мостов от станицы отъехал -- и холост”. Пока попадёшь домой, а тут, отчего не поступить в зятья, особенно ежели дело сходное, если, помимо девки, ещё и волов дают, и землю, и всякое заведенье. Отчего не побаловаться. Поживёт иной, “набьет ряшку”, шариком катается. Случится, письмо с дому: жена, родители пишут, так и так, живы и здоровы, беспременно приезжай хозяйство налаживать. Вывертывайся, как знаешь. И тут неплохо, а там своя земля. Подумает иной, подумает, вспомнит свою речку Кундрючку, в степи цветы лазоревые и всё тебе родное... Айда на пароход, поминай как звали. Случалось и так в Варне: пока пароход стоял у пристани, прибегали бабы с жандармами. Только где уж найти! Братва не выдаст, мешками завалят. Лишь бы не задохнулся, а найти
— никак не найдешь. Походят, порыщут по трюму... Все вы, руснаки, мошенники!
— выругается под конец булка, здесь все вы ергенины, а выходит у каждого есть в России своя “госпожа”. После такой эвакуации в ту деревню руснак лучше носа не показывай, исколотят [5, с. 73]».
Впрочем, такое не слишком уважительное отношение к противоположному полу демонстрировали не только русские. Сохранилась история, как один варненский градоначальник, взбешённый неприступностью русской дамы, служившей в ресторане и не отвечавшей на его приставания, издал приказ о том, чтобы все русские кельнерши еженедельно являлись на медицинский осмотр. Конечно, никто такого распоряжения не исполнил [5, с. 76].
Большие надежды связывали российские эмигранты с переселением в Америку. Причём в данном контексте понимались на тот момент не только собственно США, но и страны Латинской Америки, проводившие в период 1920-1930-х годов активную государственную политику по освоению земель и привлекавшие для этих целей переселенцев со всего мира.
Переезжали «за океан» из охваченной кризисом Европы целыми семьями, зачастую приобретая билеты в долг в надежде на скорое обустройство на разрекламированных западной прессой землях.
Вот как выглядела типичная группа российских беженцев на пароходе, отправлявшемся из Европы в Америку с переселенцами на борту. «Русская группа на “Флориде” состоит из 55 человек. 14 хозяйственных семейных мужиков в возрасте от 27 до 59 лет, 14 жен, простых русских баб, старуха-теща одного из крестьян, неграмотная сибирская крестьянка Марья Польская, трое холостых и 23 ребят: от годовалой Нинки до 17-летных парней.
На пароходе, в Гибралтаре, родилась 56-я пассажирка. Ребёнок оказался вполне здоровым, а мать, полежав в пароходном госпитале несколько дней, быстро оправилась и уже сама стирала в прачечной не только пелёнки, но и разное белье, которое ей сдавали пассажиры. Отец новорожденной, немецкий колонист Кло- стер, с Кубани, назвал девочку по имени парохода Флоридой, и всё расспрашивал, не полагается ли ему от пароходного общества какого-нибудь пособия на дочку. Но пособия не полагалось, и дело ограничилось одной справкой из лазарета о рождении новой пассажирки [11, с. 7]».
Этот переселенческий порыв, сорвавший в 1930-х годах с уже насиженных в Европе мест российских беженцев, заканчивался, как правило, трагично, особенно в странах Латинской Америки. В этом дальнем путешествии и уже на новом месте, в Соединённых Штатах, российские семьи подвергались новым, доселе неизвестным им опасностям. Здесь начинали играть роль и экономические реалии, часто заставлявшие супругов искать работу в разных местах в ущерб совместному ведению патриархального хозяйства; и веяния эмансипации, менявшие представления русских женщин об их роли в семейной жизни; и новые неизведанные «соблазны», иногда разрушительно действовавшие на семейные отношения.
«С каждым годом (по разным причинам) увеличивалось число разводов. Брак в эмиграции утратил привлекательность. Если в России дети в большинстве случаев служили “цементом” для брачных уз, то в эмиграции всё изменилось: ребёнок мог стать обузой. Нередко каждый член семьи был озабочен своими проблемами, что подтачивало былую солидарность близких людей. Крупные промышленные города превращали людей в “наёмных рабов, проводящих свои лучшие годы за тяжёлой, скучной, монотонной работой” на фабриках и заводах... Дети, будучи свидетелями ссор и дрязг в семье, бежали из дома в танцзалы, кинотеатры и подобные места... Женщины начали стремиться к экономической независимости от мужа и, если достигали этой цели, не считали нужным ему более подчиняться. В свою очередь, дети, становясь старше, начинали зарабатывать на собственные нужды и тоже перестали подчиняться воле отца и матери. Такова упрощённая схема крушения патриархальной семьи [1, с. 176]».