Московский государственный институт культуры
«РЕВНИВО ОБЕРЕГАЯ ЧИСТОТУ СЕМЕЙНОГО ОЧАГА»: КУЛЬТУРА ПОВСЕДНЕВНОСТИ ЭМИГРАНТСКОЙ СЕМЬИ (1920-1930-е годы)
С.С. Ипполитов
Аннотация
семья культурный эмигрантский повседневный
В статье рассматриваются культурные, правовые, социальные особенности повседневной жизни эмигрантских семей из России. Анализ культурного разнообразия повседневной жизни русских колоний по всему миру в 1920-1930-х годах приводит к выводу о решающей роли семьи в выборе эмигрантом дальнейшего жизненного пути, который мог привести к одному из двух возможных вариантов: ускоренной ассимиляции либо к созданию в эмиграции замкнутых по культурному и национальному признаку сообществ, ставших в итоге основой феномена «русский мир» в зарубежье.
Ключевые слова: культура российской эмиграции, ассимиляция, социальная адаптация, русский мир, повседневность, культура повседневности, Гражданская война в России.
Annotation
S. S. Ippolitov Moscow State Institute of Culture, Ministry of Culture of the Russian Federation (Minkultury),
“EVENINGLY PROTECTING THE FREEDOM OF FAMILY CENTER”: CULTURE OF EVERYDAY EMIGRANT FAMILY (1920-1930s)
The article deals with cultural, legal, social features of everyday life of emigrant families from Russia. An analysis of the cultural diversity of the everyday life of the Russian colonies throughout the world in the 1920s-1930s leads to the conclusion that the family has a decisive role in the choice of the emigrant for a further life path that could lead to one of two possible options: accelerated assimilation or the creation in emigres of closed cultural and national characteristics of communities, which in the end became the basis for the phenomenon of “Russian world” in foreign countries.
Keywords: culture of Russian emigration, assimilation, social adaptation, Russian world, everyday life, everyday culture, Civil war in Russia.
Основная часть
Устойчивое выражение «семья -- ячейка общества» за многие десятилетия употребления в общественно-политическом контексте стало привычным. Действительно, именно семья задаёт непрерывный культурный контекст, который во многом определяет культурную, социальную и общественно-политическую палитру общества. Безусловно, это движение двустороннее: влияние общества и государства на семью многопланово и разнообразно; этой проблеме посвящено значительное количество профессиональных исследований.
Но зададимся вопросом: что происходит с семьей, волею судьбы созданной на чужбине или заброшенной в чужое общество? В общество с чуждой культурой, нормами права, историей и повседневными обычаями? Как она зарождается, живёт и развивается?
Обречена ли она на неизбежную ассимиляцию или запаса национальных культурных устоев, впитанных и усвоенных поколениями, достаточно для создания небольшого замкнутого «микромира», где русская культура, язык и обычаи будут жить, невзирая на ментальную агрессию внешней среды?
Гражданская война в России и эмиграция, помимо тяжелейших испытаний, повлекли за собой ещё одну беду. Сотни тысяч семей распались или потеряли кого-то из близких, целое поколение молодых мужчин из-за длительного периода войн и потрясений оказалось исключено из процесса создания семей. Многие из тех, кто был женат, оказались разлучены с семьями без всякой надежды на воссоединение в будущем. Поиск в эмиграции спутника или спутницы жизни для одиноких россиян становился важным по естественно человеческим, культурным, экономическим соображениям. Ведение совместного хозяйства, особенно в чужой стране, в наёмном жилище, всегда оказывалось более эффективным. Жизнь в эмиграции брала свое, и российские беженцы, покинувшие Россию без семей, начинали обустраивать свою личную жизнь.
Материальный и бытовой уровень жизни российских беженцев, сохранение или утрата ими культурной идентичности были очень тесно связаны с другой проблемой -- ассимиляцией. В разных странах «беженского рассеянья» были свои специфические особенности, обусловленные культурной, правовой, религиозной, экономической средой. Однако ассимиляция россиян имела во всех этих странах и свои общие, национальные черты.
Особенно заметным стало многообразие культуры повседневности русских колоний во Франции. Именно в этой стране русским эмигрантам удалось сохранить собственную национальную и культурную идентичность, создавать замкнутые в культурном и языковом смысле колонии и поселения. Но процессы ассимиляции проникали и в эту казавшуюся культурно однородной среду соотечественников.
Одним из факторов, ускорявших ассимиляционные процессы, стали демографические особенности русской эмиграции, большую часть которой составляли молодые мужчины трудоспособного возраста, что влекло за собой возникновение смешанных русско-французских браков. Сыграло в этом вопросе свою роль и значительное количественное преобладание в структуре русских колоний мужчин над женщинами -- в три-пять и более раз: русский мужчина во Франции просто не мог найти себе спутницу жизни из России. Этому явлению способствовал также живой интерес к российским беженцам во французском обществе и «русская мода» - уникальный культурный феномен, буквально захлестнувшая Европу 1920-х годов.
Способствовало ассимиляции и созданию смешанных семей и французское законодательство: в отличие от гражданок Германии [12], француженки не лишались гражданства при вступлении в брак с иностранцем. В 1925 году российским эмигрантам было разрешено «воссоединение семей»: появилась возможность вызвать из России своих близких родственников, что стало чрезвычайно важным событием в жизни русской колонии во Франции.
Немецкое законодательство, наоборот, тормозило этот процесс. Так, в апреле 1922 года, после заключения Рапал- льского договора1, в Германии прекратилось признание браков, заключённых россиянами в период Гражданской войны на территориях, подконтрольных белым режимам [17, с. 146]. Внезапно все
1 Рапалльский договор 1922 года между РСФСР и Германией, подписан в г. Рапалло (Италия) 16 апреля во время Генуэзской конференции 1922 года. Предусматривал немедленное восстановление в полном объёме дипломатических отношений между РСФСР и Германией. Обе стороны признавали принцип наибольшего благоприятствования в качестве основы их правовых и экономических отношений, обязывались содействовать развитию их торгово-экономических связей.
русские эмигранты, находившиеся в тот момент времени на территории Германии и связанные узами брака в период войны, оказались практически вне закона: их семейный статус мог быть оспорен правительственными органами, они не могли пользоваться нормами семейного права страны пребывания, наследовать имущество своих супругов. И особенно болезненной эта правовая коллизия стала для рождённых в таком браке детей: все они в один момент становились «незаконнорожденными», что в культурной традиции русских семей было событием немыслимым.
Острое чувство одиночества от потери родины, оторванности от родной культурной, языковой, духовной среды, от потери дома и устроенного быта усугублялось у российских беженцев и острым личным одиночеством.
М. Раев обращал внимание на изолированность и одиночество тех россиян, которые оседали во французской провинции. Многие из них «... потеряли свои семьи либо в России, либо на пути в изгнание. Эти люди по-прежнему хранили верность своим родным и друзьям. Они стремились поддерживать в себе чувство общности, основанное на единстве прошлого и судьбы, что само по себе исключало серьёзные попытки к интеграции. Но жизнь брала своё; смешанные браки становились для русских мужчин необходимостью, создание семьи помогало постепенно избавиться от мировоззренческого, культурного, ментального шока после трагического разрыва с родиной. Смешанный брак помогал скорейшей адаптации, быстрому вхождению в социокультурную среду нового общества, позволял создать обустроенный повседневный быт, которого так недоставало беженцам на чужбине.
Но такие смешанные браки не оставляли русскому эмигранту пространства для выбора дальнейшей культурной альтернативы: ускоренная ассимиляция с этого момента была практически неизбежной, и одним из её проявлений становилось крещение рождённых в совместном браке детей по католическому обряду. Да, прецеденты подобного рода остро осуждались в русских православных колониях, но “увод” ребёнка из православия часто воспринимался родителями в качестве шанса на успех во взрослой жизни. Культурная, религиозная ассимиляция закладывалась самими родителями с первых дней жизни их общего ребёнка, не оставляя ему в будущем возможности выбора между национальной и культурной идентичностью отца или матери [3, с. 1]».
Истории смешанных брачных альянсов, в которые вступали российские эмигранты, порой бывали и драматичны, и забавны. Вот одна из них, опубликованная в парижских «Последних новостях» в 1936 году.
«Сошёлся русский рабочий, бывший офицер, с француженкой, служившей прислугой у богатого домовладельца и страстного коллекционера нумизмата. Русский пошёл провожать, а потом и завязался настоящий роман. Но не совсем обыкновенен оказался старый домовладелец и нумизмат. Человек одинокий и учёный, он собирал всю жизнь старые монеты, коллекции насекомых, оружие, мебель. Громадный дом был переполнен этим добром. Вскоре старик умер. Француженка не раз говаривала своему русскому другу:“хозяин, наверное, оставит мне тысяч тридцать, вот откроем с тобой какое-нибудь дело и заживём вместе”. Но завещание старика превзошло самые смелые надежды. Верной прислуге он оставил всё своё состояние и несколько миллионов, включая коллекции, громадный дом и загородную виллу.
Новая миллионерша зажила барыней в большом, напоминавшем музей особняке. Казалось бы, самая пора выходить за друга замуж, но “славянская душа” неожиданно запротестовала: “Жениться не могу. У меня в России жена осталась. Сведений о ней не имею, но разводиться не желаю, -- выйдет, что ты меня на свои миллионы покупаешь. Мне твоего не нужно”.
Пожив с француженкой месяц, другой, русский исчезает без копейки денег, где-то работает, потом является снова. Поживёт и опять исчезнет. Несчастная миллионерша уже привыкла к этому и только горюет:
- Такой ведь странный, уходя из дома, хотя бы десять франков взял. А то и на папиросы не возьмёт, так ни с чем неведомо куда и пропадает.
Она живёт одна, поджидая бескорыстного друга, и рада встрече с русскими. Верна осталась она и памяти умершего хозяина. Пристрастившись к коллекционерству, француженка стала сама разъезжать по аукционам и скупать старинные вещи. Коллекции растут, во всём поддерживается прежний порядок, но счастья и довольства нет, и жизнь проходит... [13, с. 4]».
Но такие истории происходили нечасто. Как правило, русские люди на чужбине старались обустроить своё семейное гнездо, скрепить жизнь домашним очагом, детьми, уютом. Франция в этом смысле предоставляла российским беженцам такие шансы. Многие французские промышленные предприятия, заинтересованные в сохранении постоянного квалифицированного коллектива рабочих, старались обустроить их семейный быт, поддерживая и поощряя семейное обустройство и рождение детей, справедливо полагая, что семейный работник с детьми будет намного ответственнее относиться к своей работе, чем его холостой коллега. Именно при реализации этой политики в окрестностях Парижа и в других местах французской провинции возникали поселения русских эмигрантов, селившихся компактно в домах, которые им предоставляла заводская администрация, и обустраивавших повседневный быт своих семей по образу и подобию покинутых родных мест.
« - Хорошо здесь живём, - рассказывала корреспонденту “Последних новостей” русская старушка. - Квартиры удобные, по две-три комнаты с кладовой и дебарой, у всех огороды. Всюду электричество, а уголь привезут тебе и сами сложат. Ребят бесплатно в школе учат. За работу платят неплохо...
- Есть семьи, где по пяти ребят, а четверо это и немного ещё считается. Одним, что ни год, бог ребёнка посылает, а у других нет как нет. Одни тут всё огорчались, что детей не было, в прошлом году пошли в воспитательный дом, взяли себе ребёнка и усыновили. Выбирали с толком, чтобы белокурый был и глаза голубые, на русского похож. И представляете, нашли такого: ну, совсем русский - и беленький, и голубоглазый. Владимиром назвали. Чудесный мальчик [14, с. 4]».
А вот как выглядел возникший недалеко от Парижа «настоящий казачий хутор» и его обитатели:
«Внешнего, казачьего, в них мало: обыкновенные пиджаки, галстуки и шляпы. Многие свободно говорят по-французски, поженились на француженках и пустили прочные корни в местной почве... Жениться можно и на француженке, и на галичанке. Невест сколько угодно. А дальше толковый человек -- сам кузнец своего счастья.
— Моей дочке уже восемь лет. Жена по-русски, конечно, не понимает, дома говорим по-французски, девочка немного понимает по-русски, но говорить не может. Я научил её читать русскую газету. Она возьмёт “Последние новости”, водит пальцем и читает заголовки: “Ста-лин болен”. А потом спрашивает: “Папа, кес-ке- сэ Сталин? Кес-ке-сэ болен?” Времени всё не хватает, как следует обучить её.
— И я сына никак не могу научить по- русски. По-французски я неважно изъясняюсь. С женой-то кое-как говорю, а с сыном понимаем один другого с пятого на десятое. Пробовал ему рассказывать про Россию, про нашу природу, про охоту. Он слушает, молчит, а понимает ли что- нибудь, я не знаю.
— У одних наших похуже было. Отец с матерью русские и по-французски никак научиться не могли. Оба работали целые дни, а детей оставляли на попечение француженки, квартирной хозяйки. Потом дети стали бегать в школу. Родители придут с работы, а тем уже и спать пора. Где тут разговоришься. Теперь совсем друг друга не понимают. Родители говорят только по-русски, а дети только по-французски. Чуть посложнее - через переводчика объясняться надо. [15]».
Не обошли стороной эти культурные тенденции и французские колонии. Для многих эмигрантов интересы новой родины во французских колониях, например в Марокко, перестали восприниматься как нечто чуждое. Русские родители часто одобряли смешанные браки, гордились тем, что их сыновья женились на «настоящих» француженках или их дочери выходили замуж за «настоящих» французов. Эмигранты переезжали в Марокко семьями. Но, бывало, создавали их и здесь. Нередко семьи распадались, а бывшие супруги разъезжались. «Люди служили, растили детей, мечтали. Умирали: кто в бою с рифами, кто в своей постели, кто на больничной койке». Эмигрантская периодика пестрит сообщениями о кончине соотечественников. Память наиболее известных из них отмечалась некрологами. Если полистать журнал «Часовой», выходивший с 1929 года в Париже, можно встретить множество сообщений о завершении земного пути российскими поручиками и ротмистрами, есаулами и полковниками, генералами и адмиралами. И перечень мест последнего упокоения -- Рабат, Мекнес, Касабланка. Были и безвестные могилы, затерявшиеся в пустыне или в горах [6, с. 62].