Религиозная политика на восточных окраинах Российской империи: общественно-политический дискурс
второй половины ХІХ - начала ХХ в.
М.А. Балин
Омский государственный педагогический университет, г. Омск, Россия
Аннотация
Рассматривается содержание общественного дискурса второй половины XIX - начала ХХ в. в части представлений различных слоев российского социума о религиозной политике на восточных окраинах Российской империи. Раскрывается понимание национал-консерваторами и либералами роли государства и церкви в империостроительстве.
Ключевые слова: восточные окраины, общественно-политический дискурс, религиозная политика, национал-консерваторы, либералы.
Abstract
Religious Policy in the Eastern Regions of the Russian Empire: Public and Political Discourse of the Second Half of the 19th - Early 20th Century
M.A. Balin
Omsk State Pedagogical University, Omsk, Russian Federation
The article reveals the content of public discourse in the second half of the 19th - early 20th centuries. in terms of the ideas of various layers of the Russian society about religious policy in the eastern outskirts of the Russian Empire. The positions of national-conservatives and liberals on the role of the state and the church in empire-building are revealed.
Keywords: eastern outskirts, socio-political discourse, religious policy, national conservatives, liberals.
Тема имперской колонизации окраин Российской империи стабильно является предметом оживленных дискуссий в отечественной и зарубежной исторической науке, охватывая проблемную сферу этноконфессиональной гетерогенности колонизуемых территорий, инкорпорируемых в общегосударственное пространство. В данной связи политическая регламентация и практики управления в религиозной сфере являются сегментом отечественной историографической традиции, в границах которой осваиваются вопросы конфессионального законодательства Российской империи [5]; религиозной политики в периферийных регионах в отношении различных конфессий и религиозных сообществ [3; 6; 7]; практик русификации иноэтничных и иноконфессиональных групп [2]
Неотъемлемой частью современных империологических исследований стал концепт «внутренняя колонизация», определяемый в историографии в качестве регулярных практик колониального управления и знания внутриполитических границ государства. В семантических границах данного конструкта позиционируется особый тип отношений между государством и подданными, в котором последние воспринимаются в качестве субалтернов (подчиненных и покоренных), а территория их дислокации - захваченной и загадочной, требующей культуртрегерских усилий со стороны одного центра - империи [15; 16].
Источниковой базой статьи выступают материалы периодической печати и отдельные публикации современников событий (статьи, заметки, монографии), репрезентирующие содержание общественно-политического дискурса религиозной политики Российской империи на ее восточных окраинах. В исследуемый период значительную активность проявляли представители национал-консервативного (М. Н. Катков, Ф. М. Уманец) и либерального (Н. М. Ядринцев) направлений общественной мысли, запечатлевших в своих текстах, публикуемых на страницах таких изданий, как «Русский вестник», «Восточное обозрение», «Омские епархиальные ведомости», либо в виде отдельных изданий, реакцию на подходы и решения властью религиозного вопроса в обстоятельствах колонизации.
В методологическом плане фундаментом настоящего исследования являются подходы, апробированные в рамках направления «новая имперская история», ориентирующие не столько на описание традиционных политических структур империи, сколько на осмысление дискурсов, формирующих «имперскую ситуацию».
По констатации Р. Вульпиус, одним из знаковых элементов организации имперского пространства в России XVIII - начала ХХ в. и формирования имперской идентичности, в основаниях которой лежало чувство превосходства колонизаторов над колонизуемыми, становится религиозная политика, специфика которой складывалась как следствие долгой и продолжительной территориальной экспансии России [1, с. 21]. Результатом этой экспансии явилось раздвижение границ империи на юге и на востоке, продвижение Российского государства к побережью Тихого океана, включение в общеимперский конструкт территорий Западной и Восточной Сибири, Степного края.
Расширение географических параметров империи, последующая консолидация территорий и их «оцентровывание» объективно требовали конструирования таких идеологических обоснований и конвенций, в центре которых помещался бы тезис об особой цивилизаторской миссии России в отношении покоренных.
Необходимо отметить, что духовным основанием религиозного строя России являлось доминирующее влияние православия и Русской православной церкви (РПЦ), реализуемое в имперских практиках опеки и патернализма. При этом Российская империя в ХІХ в. уже достаточно уверенно осознавала себя частью европейского мира, что сопровождалось убеждением в абсолютной правильности культуртрегерских акций в отношении «диких и нецивилизованных» народов, живущих в ареале российского пограничья.
Западная Сибирь и Степной край, последовательно выступавшие объектом колонизационного «присвоения» Российской империи, определялись российскими интеллектуалами второй половины ХІХ столетия как «собственный восток России» [11]. Эти территории требовали тщательной экспертизы, целью которой в конечном итоге являлось создание условий для аккультурации автохтонного населения, и в этой программе религиозной унификации придавалось особое значение.
Представления о «собственном востоке», ставшие фундаментом религиозной политики в отношении подданных окраин, конструировались в общественно-политическом дискурсе второй половины ХІХ - начала ХХ в., репрезентировались на страницах изданий национал-консервативного и либерального толка и, с определенными коррективами, приобретали абрис государственной политики.
Один из представителей национал-консервативных сил России, скрывшийся под псевдонимом В. Н., на страницах журнала «Русский вестник» предельно лаконично обозначил общую позицию консервативного лагеря по основным вопросам окраинной политики: «^Мы не должны обольщать себя легкомысленными надеждами, что водворение русской администрации... может вывести... на широкий путь национального развития. без содействия других, более органических сил. Здесь разумеются, во-первых, интересы православной церкви, ее предания, и связанные с ними нравственные силы и влияние духовенства. Далее - распространение и упрочение в народе русского языка, как орудия образования и общественного развития».
Признанный лидер российских консерваторов, издатель и общественнополитический деятель М. Н. Катков, определяя соотношение религиозной и национальной идентичности, высказал мысль, кажущуюся, на первый взгляд, парадоксальной: «Национальная Церковь в России есть Церковь Православная, и никакая иная не может быть русским национальным учреждением. Но из этого отнюдь не следует, чтобы люди, исповедующие веру, не признаваемую в качестве русской национальной, не могли быть русскими. Национальность в христианском мире есть дело светское и определяется не религией, а государством» [4, с. 414]. Между тем М. Н. Катков подтвердил сформулированный еще в программах российских просветителей ХУІІІ в. тезис, сообразно с которым мотив консолидации русской нации на базе культурно-языковых и политических оснований является своеобразным вариантом переформатирования старого понятия «народность», ключевым политическим символом империи.
Тирада М.Н. Каткова подводила черту под политикой «территориальной христианизации», основными признаками которой в XVIII столетии являлись религиозная нетерпимость, доминирование насильственных мер обращения в православие нехристианского населения империи, и выдвигала новые ориентиры - толерантное отношение к выбору веры при условии сохранения привилегий православной церкви и русской нации как титульной в полиэтничном и поликонфессиональном пространстве империи. М.Н. Катков писал: «В чем же может состоять у нас расширение религиозной свободы, и с какой стороны могут быть заявлены подобные желания? Как католическая, так и другие признанные христианские Церкви пользуются у нас всеми правами и льготами, каких только могут они разумно желать. Вопрос о религиозной свободе совести отнюдь не должен быть поставляем как вопрос расширения прав той или другой иноверческой секты, но как вопрос, касающийся льгот, принадлежащих русским людям» [4, с. 447].
Подобные рассуждения соответствовали антифедеративному концепту государственного устройства России, репрезентируемому в дискурсе нацио- налконсерватизма. В частности, М. Н. Катков писал: «Негодуя и жалуясь на злоупотребления и излишества централизации, попробуйте коснуться самого начала, уничтожьте централизацию не в ее злоупотреблениях, а в самом ее корне, - вы убьете целую национальность, вы разрушите труд веков, подорвете основу дальнейшего развития, но зла не уничтожите» [Там же, с. 110].
Симптоматично, что в обстоятельствах «внутренней колонизации» и продвижения русской оседлости в направлении территорий Западной Сибири и Степного края в дискурсе консервативных сил российского общества мотив первенства православия подчеркивался особенно отчетливо. Так, в учредительном номере издания «Омские епархиальные ведомости» за 1898 г., в редакторской статье священника Климента Скальского, отмечалось просветительское значение деятельности РПЦ как для коренного населения Степного края, так и для русских переселенцев: «Прежнее отверженное и почти забытое малое стадо Христово, затерянное в массе туземцев-магометан освежается, как пришельцами, так и новокрещенцами; церкви Божии, этот неоцененный дар небес, растут, множатся и благоухают среди вековаго невежества...».
Одним из важных элементов дискурса решения национального и конфессионального вопроса во второй половине XIX столетия становится проблема аккультурационных практик в отношении инородческого населения, к числу которых эксперты консервативного толка относили активную деятельность православной церкви. Размышляя о перспективах решения национального и конфессионального вопросов в условиях соперничества христианства, мусульманства и язычества, публицист «Русского вестника» Б. М. Юзевович писал: «Вот почему, в виду стремящейся воспользоваться нашей слабостью и бездеятельностью магометанской пропаганды. расширяющей круг своего влияния и угрожающей распространить свой религиозно-нравственный авторитет на всем протяжении нашего инородческого востока, поддержание христианской миссии путем деятельных мер к организации ее на прочных основаниях... должно входить в число главных задач государства, не только во имя отвлеченных принципов цивилизации, но и практических интересов его внутренней политики».
В этой связи Ф. Уманец отмечал, что стремления на восток и его завоевания недостаточно для выполнения исторической миссии России. Необходимо поддерживать результаты этого завоевания, что невозможно без поддержки русских (курсив мой. - М.Б.) переселенцев [12, с. 226-228]. Согласно логике автора, создание в России центров корейской, туркменской, хивинской (по сути - инородческих) цивилизаций являлось бы препятствием для поступательного развития сообществ, принадлежавших к европейско-христианскому миру [Там же, с. 228]. Ф. Уманец резюмировал: «Итак, именно для того, чтобы быть полезным человечеству вообще и инородцам в частности, мы должны позаботиться о том, чтобы русский человек, на всех своих вольных землях, занял прочное и влиятельное положение. Чтобы потребовать от него “много”, мы не можем дать ему “мало”» [Там же, с. 228].
В дискурсе консерваторов, требующих усиления влиятельности русского сегмента в России и на ее окраинах как фундамента религиозной политики, явно прослеживался мотив дискредитации колонизационных возможностей иноконфессиональных групп. Причем внимание авторов сознательно акцентировалось на этнической и, как следствие, конфессиональной принадлежности субъектов колонизации и пагубном ее влиянии на русское население. Так, в редакционной заметке журнала «Русский вестник», в разделе «Из жизни и печати», корреспондент отмечал: «Немецкие колонисты, как сто лет тому назад, так и теперь, не обнаруживают ни малейшего желания стать русскими людьми, упорно сохраняют свои обычаи и народность и не только гонят из своих школ русских учителей, но и стараются прививать нашему народу протестантские вероучения». религиозная политика российская империя
Автор опубликованных в «Русском вестнике» фрагментов книги о состоянии немецких колоний на Волге А. Велицын пришел к весьма странным выводам: «При низком уровне умственного и нравственного развития большинства приволжских немцев, у всех без исключения колонистов чрезвычайно развито чувство национальности, и все они. враждебно и пренебрежительно относятся ко всему русскому. Везде в колониях бьет живой ключ немецкой национальности. И все они одинаково ревниво охраняют эту свою обособленность и самобытность».
В качестве альтернативного сценария национал-консерваторы предлагали не только руководствоваться лозунгом «Лишь та земля является русской, по которой прошел плуг ее пахаря», но и двигаться путем дальнейшего расширения переселенческого дела, отказа от практик частного патроната миграций, считая их продуктом подражания Западу, эскалации сотрудничества государства и православной церкви, что позволит «...воздвигать храмы, строить школьные здания, больницы. оказывать помощь немощным и страждующим.». В данном отношении публицисты консервативного толка обращали внимание на «сильное охлаждение к религии. и большой упадок нравственности в российском обществе. » , что наиболее рельефно воспроизводилось на отдаленных окраинах империи, в том числе Западной Сибири и Степном крае. Так, о религиозной индифферентности сибиряков и попадавших под их влияние переселенцев из Европейской России писали во второй половине XIX в. известные эксперты, такие как В.П. Семенов-Тян-Шанский и др. [10] По заключению М. К. Чуркина, старожилы первого и последующего поколений попадали под мощное воздействие адептов старообрядчества и представителей религиозных сект неправославного толка, естественным образом втягиваясь в конфликт с переселенческой массой, что проявилось в регулярных конфликтах переселенцев и старожилов на религиозной почве в период активизации миграционного процесса конца XIX - начала XX в. [14, с. 287-290].