Профилактика девиаций: интегративная модель или разрозненные фрагменты
Светлана Геннадьевна Анисимова, к. соц. н., доцент Социологический факультет
Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова
Статья посвящена проблеме профилактики различных проявлений девиантного поведения - преступности, суицида, алкоголизма, наркомании и др. Автор рассматривает эволюцию подходов к девиациям и способам социального контроля, включая систему профилактики. Особое внимание уделяется причинам, которые препятствуют формированию становления интегративной модели превенции преступности и предупреждения негативных социальных отклонений.
Ключевые слова и фразы: девиации; нормы; санкции; профилактика; превенция; причины; условия; факторы.
Исторический процесс усложнения социальной жизни нуждается в создании особых норм, системы предписаний и ограничений, понуждений и запретов, а также социальных санкций, призванных согласовать массовое поведение с общественными потребностями. Понятно, что взгляды на девиантное поведение претерпели существенные изменения в результате глобальных трансформаций социального пространства. Долгое время доминирующей была «социально-патологическая модель» объяснения девиантности и, в особенности, преступности (Ч. Ломброзо, С. Смит, Ч. Гендерсон, Ч. Прайс, Э. Кречмер, В. Шелдон и др.). Сторонники этой модели считали отклонения «симптомом» болезни, а в преступнике видели только «больного», страдающего «расстройством личности» и нуждающегося в «лечении». После того как позитивизм частично потерял свою привлекательность и классическое понимание девиантности как «врожденной испорченности» человека (Ф. Ницше, З. Фрейд и др.), утратило свое значение, «передовые позиции» были заняты неоклассической школой, опирающейся на политическую экономию и рациональное объяснение девиантности преимущественно социально-экономическими и социокультурными причинами (К. Маркс, М. Вебер, П. Сорокин и др.).
В настоящее время сохраняет ценность признание представителями функционализма (Р. Мертон, А. Агнью, Р. Нисбет и др.) теорий стигматизации (И. Гофман, Г. Беккер, Э. Лемерт, Э. Танненбаум, Э. Сазерленд и др.) и ценностно-конфликтных теорий (Т. Селлин, К. Кейс, Д. Волд, Р. Майерс и др.), идеи о том, что в основе отклоняющегося поведения лежит противоречие между социальными группами или различными сторонами жизни, переживаемое, оцениваемое и проблематизируемое. Не теряет значения установка радикальных социологов на обусловленность криминализации и девиантизации местом в классовой структуре общества (Я. Тэйлор, П. Валтон, П. Уотсон, Дж. Янг, Р. Куинни, Р. Кларк, Э. Шур и др.). Эмпирикой подтверждается мысль о детерминации социальных отклонений определенным социальным статусом и образом жизни индивида, развитая в рамках экономических теорий, а также функционализма и дополняющих его теорий, теорий социальной дезорганизации, ценностно-конфликтного подхода.
Параллельно в научном дискурсе утвердилась мысль о признании естественным всего, что соответствует основным паттернам социальных отношений социальной группы, к которой принадлежит индивид. С этой позиции признаются опасными и угрожающими лишь те события и действия, которые выходят за границы естественного и нормального для данного сообщества, что выражено в работах представителей конструктивистских и отчасти структуралистских концепций - Г. Блумера, М. Спектора, Дж. Китсьюза, Э. Платта, Э. Гидденса, П. Бергера, Т. Лукмана и др. Модернистские теории синтезируют идеи различных теорий и переосмысливают феномен девиантного поведения с учетом синергетического подхода, виктимологии, экологии, глобализационных, коммуникативных и информационных теорий.
Постмодернизм, ориентированный на амбивалентность при анализе социального поведения и социальных процессов, фактически отрицает явление девиации, так как в рамках этой парадигмы не предусматривается существование каких-либо устойчивых норм, в том числе, и поведенческих, ибо «допустимо все» - «anything goes» (Ж. Бодрийяр, З. Бауман, У. Бек, У. Эко и др.).
Несмотря на солидную теоретическую базу и немалый практический опыт специалистов в области превенции девиаций (достаточно вспомнить трудовые колонии А. С. Макаренко), в настоящее время можно согласиться с И. А. Грошевой, которая отмечает, что проблемам профилактики в России уделяется неоправданно мало внимания: «Вызывает опасение тот факт, что в обществе наблюдается кризис в сфере социального контроля как одного из способов саморегуляции социальной системы, выражающийся в деформации контроля, что, в свою очередь, способствует усилению проявлений девиаций» [6, c. 97].
Построение интегративной модели профилактики девиантного поведения, адекватной уровню, структуре, интенсивности, масштабности девиаций, осложняется целым рядом разнообразных обстоятельств, условий, факторов и причин.
Россия последних двух десятилетий оказалась под «двойным ударом»: с одной стороны, глобальные процессы, имеющие и позитивные и негативные стороны, с другой стороны, разновекторные процессы внутри страны. Все это спровоцировало множество негативных изменений, таких как, рост имущественного неравенства, нищеты и бедности; расширение воздействия СМИ, активно транслирующих образцы негативного поведения; транснационализация различных форм девиантности - наркотизма (drugs traffic), проституции (prostitutes traffic), организованной преступности (organized crime), терроризма и т.д. В рамках информационного общества под влиянием стремительно расширяющейся виртуальной среды происходит переструктурирование социальной системы и её элементов, порождающее усиление процессов дифференциации «включенных», «туристов» (tourist) / «бродяг» или «отбраковыванных» (burned-out) [3, с. 142]. На фоне расширения онлайн-мира возрождаются архаические социокультурные образцы, что выражается в примитивизации, схематизации, упрощении поведения индивидов. В результате в отношении действия норм и возможностей социального регулирования поведения индивидов и групп наблюдаются следующие основные тренды:
- феномен релятивизации (отрицание обязательных нравственных норм и принцип отрицания познания феноменов) представлений о норме как таковой, характерный для обыденного сознания [14, c. 103];
- возрастающий скепсис практиков в отношении научного осмысления девиаций и выработки адекватных рекомендаций по их минимизации [9, c. 27-28];
- формирование различных систем нормативности в обществе, как за счет легитимного нормотворчества, так и посредством латентных и «теневых» институтов;
- снижение уровня социальной безопасности [8; 10], детерминированное расширением спектра негативных отклонений и форм нормативности.
При планировании профилактической и ресоциализационной деятельности выявляется объективный барьер: отсутствие реальных данных о негативных девиациях, связанное с множеством причин, среди них указания «сверху» и статистические ухищрения «в низах», правовой нигилизм граждан, не желающих обращаться в органы внутренних дел и медицинские учреждения. Так, если общий уровень преступности существенно зависит от уголовного закона (криминализации - декриминализации), уровня латентности различных видов преступлений, активности правоохранителей, то уровень смертности от убийств служит, на первый взгляд, надежным показателем реальной криминальной ситуации. Однако среди криминологов существует мнение, что и со статистикой убийств производятся манипуляции за счет различных переквалификаций по формальным медицинским и уголовно-правовым признакам. Такую точку зрения высказывает в своем интервью газете «Московский комсомолец» В. Овчинский, генерал-майор милиции в отставке, доктор юридических наук, экс-советник Председателя Конституционного суда Российской Федерации. Он заявляет, что даже по убийствам цифры официальной статистики и криминологических эмпирических исследований отличаются почти в 3 раза: в 2006-2009 гг. регистрировалось от 19 до 17 тысяч убийств в год, по данным НИИ Академии Генпрокуратуры на самом деле совершалось до 47 тысяч убийств в год [13].
Алкоголизм, токсикомания, употребление ПАВ, наркотизм - объекты статистических искажений за счет упрощенной регистрации без учета динамики и данных о социально-демографическом, семейном, профессиональном, образовательном уровне «больных». Количество зарегистрированных алкоголиков не коррелирует с количеством потребляемого алкоголя, который, впрочем, практически «взят с потолка» в силу невозможности учёта потребления некоммерческого алкоголя. В отношении суицида и других девиаций используются умолчание, искажение, фрагментация и другие способы идеологического конструирования информации [12, c. 58-59]. В целом просматривается тенденция всё большей недоступности статистических данных о «нежелательных» явлениях действительности.
Нравственно-правовые причины неэффективности моделей профилактики девиантного поведения зиждутся на слабом развитии правосознания и, соответственно, всеохватном правовом нигилизме и пороках правовой сферы (несовершенство, противоречивость и неэффективность действующего законодательства; низкий уровень профессионализма и компетентности законотворческих и правоприменительных органов; произвол работников судебных, правоохранительных и иных государственных органов и должностных лиц и многое другое).
Искаженное массовое сознание сопряжено с широчайшим распространением в коллективном сознании мифов об уровне, масштабах социальных отклонений, экономической, социально-психологической, нравственной подоплёке девиантного поведения. Например, среди населения бытуют стереотипы: «преступность постоянно растет», «самоубийцы - умалишенные», «главное место распространения наркотиков - это ночные клубы и бары», «проститутки - жертвы бедности и нищеты» и т.д. и т.п. Обыватели ориентируются не на собственный опыт виктимизации и контактов с девиантными сообществами, а на образцы, преподносимые СМИ всех типов и «сарафанным радио».
Массовое измененное сознание проявляется в различных конфигурациях и сочетаниях форм и видов аномальных состояний личности: страхи и мании, боязнь неудач и фобийные состояния, невротизм и психозы, девиации и патологии и т.д. В повседневности перекосы массового сознания воплощаются в неправовых практиках, которые определяются как «совокупность устойчивых и массовых социальных действий (взаимодействий), связанных с нарушением акторами разных уровней норм права» [7, c. 6]. Неразвитость правового сознания вызывает тотальное утверждение нонконформизма, то есть нарушения легальных форм как нормы деятельности в определенных слоях и группах: «откат» при решении любых вопросов в органах государственной власти и управления, разветвленная система «распила бабок» - распределения субсидий, траншей и других денежных потоков по иерархическим уровням власти» и др. [2, с. 41-42]. Индивиды, пребывающие в состоянии кризиса идентичности, демонстрируют различные варианты социального поведения: апатию (снижение самооценки, уход в себя, замкнутость); различные виды диссоциального или агрессивнодеструктивного поведения (экстремистские устремления, террористические акты, криминальные деяния и т.д.); негативизм (отказ от нового, бездействие и критиканство) и социально-мифологический вариант (обращение к мистике, спиритизму, лженаучным теориям и т.п.).
Систематическая профилактическая работа осложняется явным диссонансом между тем, что сами люди считают социальными проблемами, и темами, выдвигаемыми в качестве злободневных, властью и экспертами в публичном дискурсе. Надо вспомнить, что в СССР девиации - «родимые пятна капитализма» - игнорировались и не афишировались принародно и первый широкомасштабный опыт конструирования «избранных» девиаций связан с перестройкой, когда алкоголь был объявлен «главным врагом», угрожающим развитию страны. В период правления Ельцина выводились на «первый план» смертная казнь, организованная преступность, этнический и региональный криминал. На рубеже тысячелетий важнейшей темой стал терроризм, в «нулевые» годы проблематизировались демографический «русский крест», интеллектуальное и творческое «пиратство», педофилия, коррупция, нелегальная миграция и сопряженная с ней этнопреступность, «пивной алкоголизм», потребление крепкого алкоголя, молодежный экстремизм, табакокурение и т.д. Периодически в общественном поле поднимаются вопросы свободной продажи огнестрельного оружия, эвтаназии, абортов. Опираясь на конструктивистские теории, можно заметить, что проблемы выдвигаются властными структурами, ресурсными группами, СМИ, что вполне отвечает постулизированной М. Фуко взаимосвязи «власть-знание», согласно которой почти любая форма знания ангажирована той или иной формой власти и определенными властными интересами [4, c. 11].
Не способствует продуктивному предупреждению девиаций опора на теории, не учитывающие реалии «ускользающего» мира современности. В большинстве концепций девиации рассматриваются как результат «социальной дуги» - воздействия комплекса объективных социальных причин, где личность и группы представляют собой продукт конкретного общества, его нормативно-ролевой структуры, культуры и субкультур, различных конфликтов, исторических, географических, биологических, этнических, экономических, психологических и других факторов. Однако опыт показывает, что не существует коренной (или главной) социальной причины, определяющей масштабы и динамику девиантности в обществе. Например, в российской науке и практике издавна установилась точка зрения, что семья выступает самым существенным фактором формирования девиантного либо нормативного поведения. В этом контексте представляют интерес альтернативные концепции, отрицающие решающую роль родительского и семейного воспитания в становлении личности, например, идеи американского психолога Джудит Харрис, чья книга «Воспитательная ложь» [16] вызвала на Западе ожесточенные дискуссии.