Так называемая мольеровская традиция легла в основу комических характеров, в то время как «шекспировская» сделалась фундаментом предромантической драмы. Первая традиция создавала типические характеры, вторая - индивидуальные образы. Первая реализовывала уже известные зрителю театральные типы, вторая - создавала эти типы, первая иллюстрировала, вторая генерировала. Таким образом, эстетика первого типа доставляла зрителю радость узнавания, вторая - потрясала его неожиданностью» [12, с. 701-702].
Это рассуждение Ю.М. Лотмана о поэтике Гоголя, на наш взгляд, также актуализирует и глубокую взаимосвязь между художественным методом Достоевского и Шекспира. То, что Лотман относит к поэтике Гоголя - особенности характерологии и профетизм, - приложимо и к поэтике Достоевского. Но у Достоевского есть и другие «точки соприкосновения» с Шекспиром. В замечательной статье Г.Ф. Коган «Лекция Тарле “Шекспир и Достоевский”» [8] представлена подробная библиография на эту тему: «Сравнение Достоевского с Шекспиром - “знатоком человеческого сердца” началось еще при его жизни, когда появились первые главы “Преступления и наказания”» [22, с. 276]; в 1870-х гг. Достоевского современники прямо называли «учеником Шекспира» [14, с. 206]. Сравнение с Шекспиром «таланта такого роста, как Достоевский», счел вполне правомерным Н.К. Михайловский, сопоставивший в своей знаменитой статье «Жестокий талант» «некоторые художественные приемы того и другого при разработке одной и той же темы» [16, с. 114].
В дальнейшем сопоставления Достоевского с Шекспиром делались многими критиками, писателями и философами. В исследованиях литературоведов давались своды высказываний Достоевского о Шекспире [3, с. 91, с. 93], примеры многочисленных и нередко очень значительных реминисценций из шекспировских пьес в его произведениях [14, с. 583; с. 584; с. 590-597], выяснялось, какое место занимал Шекспир в творческом сознании Достоевского [11], анализировалось обращение Достоевского к Шекспиру в его творческих рукописях [20, с. 43].
Но, пожалуй, первым, кто посвятил теме «Шекспир и Достоевский» специальное исследование, был Е.В. Тарле, поставивший задачу выявить шекспировские традиции в творчестве Достоевского не только в отдельных образах, но во всем художественном методе писателя. Этой темой он занялся задолго до юбилейных Шекспировских дней. Посылая А.Г. Достоевской программу лекции и рассказывая ей о замысле своей будущей книги о Достоевском, Тарле писал: «Я коснусь главным образом не той стороны его деятельности, которой касались Страхов, Орест Миллер, Аверкиев и т.д., не политических и религиозных его воззрений, но его художественного психологического изобразительного гения» [15, с. 122].
К сожалению, эта книга Е.В. Тарле так и не вышла в свет. Сопоставительный анализ художественной психологии, а точнее даже психопатологии, насколько можно судить по косвенным свидетельствам о творческих планах Е.В. Тарле, безусловно, обогатил бы науку о Достоевском. Однако интерес к «шекспиризму» в творчестве Достоевского не исчерпывается и этой темой.
Примечательно, что Луначарский, критикуя Бахтина, даже ставил под сомнение его тезис о безусловном новаторстве Достоевского в создании полифонического романа, т.е. полифонизм как художественный принцип полагал творческим наследием Шекспира: «Не говоря о многочисленных позаимствованиях, переделках чужих пьес, не говоря о пьесах, навязанных Шекспиру, нельзя отделаться от весьма оригинальной и глубокой гипотезы Гордона Крэга, видящего в Шекспире еще совсем особую многоголосность и слышащего в его произведениях несколько авторских голосов. Все это чрезвычайно затемняет для нас понимание шекспировской полифонии. <...>
Какие социальные факты отражались в Шекспировском полифонизме? Да в конце концов, конечно, те же, по главному своему существу, что и у Достоевского. Тот красочный и разбитый на множество сверкающих осколков Ренессанс, который породил и Шекспира и современных ему драматургов, был ведь, конечно, тоже результатом бурного вторжения капитализма в сравнительно тихую средневековую Англию. И здесь так же точно начался гигантский развал, гигантские сдвиги и неожиданные столкновения таких общественных укладов, таких систем сознания, которые раньше совсем не приходили друг с другом в соприкосновение» [13, с. 410-411]. На наличие подобных «позаимствований» и «переделок» из западноевропейской литературы, только уже в творчестве Достоевского, указывал и Л. Гроссман в «Поэтике Достоевского» [4].
Следует отметить, что во втором, переработанном и дополненном издании книги «Проблемы поэтики Достоевского» М.М. Бахтин мимо этих критических замечаний Луначарского не прошел. Возможно, в подтексте его «формальных возражений» сказывалось и ощущение более широких и глубоких областей соприкосновения двух гениев (думается, что и приведенное выше мнение Л.В. Пумпянского, во многом единомышленника М.М. Бахтина, подтверждает наш тезис).
На одной из таких «болевых точек» соприкосновения сосредоточивается и Л.С. Выготский в работе «Психология искусства» [1]. Рассуждая о характере творчества Достоевского и Шекспира, Л.С. Выготский приводит мнение Вл. Гиппиус, всецело солидаризируясь с ним: «Понимание Шекспира начинается там, где есть “трагическое сознание” <...>. Оно начинается с Толстого и Достоевского, - эти два писателя - первые у нас воистину шекспировской стихии, то есть воистину трагической», главное - Достоевский, потому что Толстой «был лишь отчасти трагиком» (его отношение - глубоко интересный вопрос проблемы - Шекспир и Россия). «Они {Достоевский и Шекспир} - явления самые родственные: и в том и в другом дух Библии. Трагическая бездна переживается при чтении Шекспира не в сознании, а в ощущении, в ощущении художественном, как неосязаемые для мысли испарения почвы - или больше того - как ее еще несознанный состав. В таком усвоении, когда отыскивается бессознательная подпочва творческой мудрости, Шекспир мог явиться нам - уже после Ницше, после декадентства». И говоря о «роковых», или трагических страстях, порождаемых «древним хаосом родимым», Вл. Гиппиус продолжает: «Не человек владеет ими, а они владеют им - и несут его, и роняют, и возносят; и крутят и мечут человеческую волю. Таков и Гамлет, и Макбет, и Лир. Таков и Раскольников, и Рогожин, и Ставрогин, и Мышкин, и Карамазовы». Здесь еще Гамлет не выделен из круга Макбета и Лира. Но указание на близость героям Достоевского глубоко верное. Это тема особого исследования, манящая глубочайшими и неожиданными совпадениями. Здесь отдельные черты приводятся (и ниже). Гамлета можно сблизить не с Рудиным, а с Идиотом, с которым его роднит «иное бытие», грань между безумием и разумением, глубинная мистичность души, парализованность воли. А главное, есть в настроении этих образов, в их свете что-то близкое; со Свидригайловым (ниже), который называет себя мистиком и видит привидения; Ставрогиным (Булгаков С.Н.: «Ставрогин - мистик... медиум (курсив. - Л. В.)... одержимый»). Особенно его безволие и то, что его драма сдвинута в политическую (Иван Царевич); мать говорит о нем: «.он похож больше, чем на принца Гари, на принца Гамлета»; с Карамазовыми, где отдельные черточки разбросаны по всему роману, в его теме - отцовство, его мистическое начало, - трагедия Гамлета наоборот (в ходе событий “Идиота”); отчасти с Раскольниковым» [1, с. 541].
Как видно из приведенных цитат, в отличие от Л. Пумпянского, Л.С. Выготский считал, что Шекспира и Достоевского «сближает родственная им обоим стихия трагического», и в своей работе он подробно развивает эту мысль.
В частных суждениях Вл. Гиппиус, приведенных Л.С. Выготским, нам хотелось бы обратить особое внимание на следующее утверждение: «Не человек владеет ими (стихиями - Ф.М.), а они владеют им - и несут его, и роняют, и возносят; и крутят и мечут человеческую волю. Таков и Гамлет, и Макбет, и Лир. Таков и Раскольников, и Рогожин, и Ставрогин, и Мышкин, и Карамазовы». Это не просто красивая метафора, удачно найденная фигура речи. Воспринятая концептуально, она открывает новую перспективу для дальнейших исследований.
Профетизм Достоевского можно рассматривать как выражение стихийно-индивидологических установок в изображении героев, его ориентацию на изображение не типа, а по-пушкински сложной, противоречивой индивидуальности, корни которой уходят в шекспировскую традицию. Отсюда же и некая общность в обнаруживаемых исследователями профетических установках Достоевского и Шекспира. Достоевский, открывая в человеке «бездны», рисует их в сложном, напряженном, динамичном взаимодействии. Они, выражаясь метафорически, искривляют вокруг себя пространство, и в этих «стихийных завихрениях», как в болезненных состояниях, о которых упоминал Свидригайлов, проступают «обрывки миров иных». Полистихийность натуры, т.е. способность откликаться на различные, иногда противоположные интенции этих «силовых полей», - питательная основа для индивидологизации героев Достоевского.
достоевский профетический интуиция творчество шекспир
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ
1. Выготский Л.С. Психология искусства. Минск: Современное слово, 1968. 480 с.
2. Гончаров И.А. СС в 8 т. Т. 8. М.: Худ. лит., 1980. 560 с.
3. Гроссман Л.П. Библиотека Достоевского. По неизданным материалам. С приложением каталога библиотеки Достоевского. Одесса. Книгоиздательство А.А. Ивасенко, 1919. 167 с.
4. Гроссман Л.П. Поэтика Достоевского. Гос. академ. худож. наук., 1925. 191 с.
5. Достоевский Ф.М. ПСС в 30 т. Л.: Наука, 1972-1990.
6. Захаров Н.В. Вхождение Шекспира в русский культурный тезаурус // Знание. Понимание. Умение. № 1. 2007. С. 131-140.
7. Захаров Н.В. Шекспиризм русской классической литературы: тезаурусный анализ. М., Изд-во МГУ, 2008. 320 с.
8. Коган Г.Ф. Лекция Е.В. Тарле «Шекспир и Достоевский» // Известия АН СССР. Сер. литературы и языка. Т. 38 (5). М., Наука, 1979. С. 477-484.
9. Контелева А.В. Шекспировские аллюзии в романе Ф.М. Достоевского «Идиот» // Вестник Нижегород. ун-та им. Н.И. Лобачевского. № 2. 2014. С. 199-203.
10. Криницын А. Шекспировские мотивы в романе Ф.М. Достоевского «Бесы» // К 60-летию проф. А.И.Журавлевой / Сб. науч. тр. М.: Наука, 1998. С. 161-173.
11. Левин Ю.Д. Достоевский и Шекспир // Достоевский. Материалы и исследования. Т. I. Л.: Наука, 1974. С. 108-134.
12. Лотман Ю.М. О «реализме Гоголя» // Лотман Ю.М. О русской литературе. Статьи и исследования. История русской прозы. Теория литературы. СПб.: Искусство, 1997. С. 694-712.
13. Луначарский А.В. О «многоголосости» Достоевского // Ф.М. Достоевский в русской критике. М. Худ. лит., 1956. С. 403-429.
14. Марков Е.Л. Критические беседы. IV. Романист-психиатр (по поводу сочинений Достоевского) // «Русская речь». № 6. 1879. С. 171-381.
15. Материалы для жизнеописания Федора Михайловича Достоевского. Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. СПб.: Тип. Суворина, 1883. 376 с.
16. «Отечественные записки». № 9. 1882.
17. Писарев Д.И. Борьба за жизнь // Достоевский в русской критике: Сб. статей. М. Худ. лит., 1956. С. 162-229.
18. Пумпянский Л.В. Классическая традиция. М.: Языки русской культуры, 2000. 870 с.
19. Розанов В.В. На лекции о Достоевском. // URL: http://www.vehi.net/rozanov/dost3.html
20. Розенблюм Л. M. Творческая лаборатория Достоевского-романиста // Лит. наследство. Т. 77. М.: Наука, 1965. С. 7-56.
21. Салтыков-Щедрин М.Е. Светлов, его взгляды, характер и деятельность // Салтыков-Щедрин М.Е. ПСС в 20 т. Т. 9. М.: Худ. лит., 1970. С. 411-419.
22. «Современник». № 12, отд. II. 1866.
23. Туниманов В.А. Шекспировские мотивы в романе И.А. Гончарова «Обломов» // Туниманов В.А. Лабиринт сцеплений: избранные статьи. СПб. Изд-во Пушкинский дом, 2013. С. 445-457.
24. Шекспир и русская культура / Под ред. акад. М. П. Алексеева. М.-Л.: Наука. 1965. 823 с.
25. Энгельгардт. Б. Идеологический роман Достоевского // Ф.М. Достоевский. Статьи и материалы. Сб. 2. Под ред. А.С. Долинина. Л.-М.: Изд-во «Мысль», 1924. С. 71-109. URL: https://fotki.yandex.ru/next/users/aljokin/ album/209193/view/586153
F.V. Makarichev
PROPHETIZM OF F.M. DOSTOEVSKY'S ART ATTITUDE AND ITS INFLUENCE ON POETICS OF HIS ARTISTIC IMAGES
The article reveals the interrelation and interdependence of F.M. Dostoevsky's prophetic intuitions with the peculiarities of methodology and, more broadly, the nature of the writer's artistic creativity. Comparative parallels are drawn between the artistic attitudes of Dostoevsky and Shakespeare in the reception of literary critics and philosophers in the early 20th century. This leads to the conclusion that Dostoevsky's prophetizm can be considered an expression of the spontaneous-individological principles in the representation of characters, the writer's orientation towards the representation not of a type, but of a Pushkin-like complex, contradictory individuality, which has its roots in the Shakespearean tradition.
Keywords: poetics, prophetic attitude, shakespearism, artistic image, tragedy, individology.