Впрочем, в зависимости от конкретной ситуации владыка мог быть как защитником, так и обличителем еврейского народа, но то же самое справедливо будет сказать и о его отношении к народу русскому. И хотя, как отмечает современный исследователь, владыка порой грешил «антиеврейскими пассажами», в целом «отношение к евреям у него было исключительно религиозным, терпимым. Неприемлемыми для него оставались лишь революционеры и атеисты, какой бы национальности они ни были» [40: 326].
Поддерживая русское монархическое движение, архиепископ Антоний пытался удерживать его от националистических крайностей, указывая черносотенцам на необходимость сверять свои взгляды и действия с евангельскими заветами и церковным преданием. В одной из бесед с членами житомирского отдела Союза русского народа архиерей около часа рассказывал черносотенцам о русской народности и ее месте в системе православных ценностей. Как сообщало епархиальное издание, во время этой беседы «высокий лектор выяснил разницу между любовью русских людей к своей народности и западным национализмом. Разница эта заключается в том, что другие народы целью своих стремлений поставляют свое земное благополучие, господство и власть над другими народами, которые должны работать для их обогащения, а русский народ ставит выше своих земных интересов распространение Христовой веры и благочестия, и свое земное благополучие ставит ни во что в сравнении с этими идеальными задачами» [21: 333-334]. В западном национализме архиерей видел возрождение «себялюбивого и жестокого язычества», в правильном же понимании задач русской народности - «усвоение евангельских добродетелей», сохранение и распространение христианской веры, а также верность самодержавию, т. к. «осуществление идеальных стремлений русского народа немыслимо, если во главе его не будет стоять помазанник Божий» [21: 334].
В 1909 г. архиепископ Антоний развил эти идеи во время выступления на торжественном собрании другой черносотенной организации - Русского народного союза имени Михаила Архангела. Отмечая, что национализм у «современных племен Европы» уже стал преобладающим началом общественной и государственной жизни, «их политической аксиомой», владыка указывал, что русский политический национализм появился в «подражание народностям западным», сродни тому, как ранее образованное русское общество увлеклось противоположной национализму, но также заимствованной на Западе идеей космополитизма [7: 1015].
Развитие в Европе «племенного» национализма Антоний (Храповицкий) связывал с традицией римского язычества, которое оказало влияние на формирование западного общества. С ослаблением христианских начал языческое самолюбие и «стадный эгоизм» стали основой европейского национализма, в результате которого сильные западные народности включились в борьбу за господство над народностями более слабыми. «Это иногда, пожалуй, и естественно, но здесь нет ничего высокого, вдохновляющего, святого, - наставлял архипастырь. - <...> Не старайтесь придавать вашему западническому патриотизму характера нравственного, этического, а поставьте его на один уровень с любой акционерной компанией или торговым союзом» [7: 1016]. Альтернативой такому национализму владыка считал русский патриотизм, проникнутый «подлинными историческими основами жизни народной», в котором ценности духовного порядка стоят выше самосохранения, а также внешнего усиления государства и народности: «Не так чувствовал и чувствует свою любовь к родине народ русский. Не целью своей деятельности мыслит он свою страну и себя самого, а служебной силой для иной высшей цели, цели святой, божественной и всемирной. Нося в себе непоколебимую уверенность в неповрежденном сохранении учения Христова, народ русский защищал и отстаивал с таким самоотвержением свою страну именно как хранилище божественной истины, как служительницу евангельского благочестия: не себя самого, не свое благополучие, а это духовное сокровище, ему вверенное, его охранение и расширение почитают русские люди высшим направителем своей и личной, и общественной, и государственной жизни». Таким образом, резюмировал владыка, «самосознание русское, народное есть самосознание не расовое, не племенное, а вероисповедное, религиозное». И именно поэтому русский народ не должен принимать западнический «расовый национализм», оставаясь верным «религиозному, вселенско-церковному патриотизму» [7: 1016-1017].
Очевидно, что становление в 1908-1910 гг. первой в истории России партии русских националистов - Всероссийского национального союза [27, 34], пользовавшейся поддержкой П.А. Столыпина, развитие активной деятельности фракции националистов в III Государственной Думе, возникновение национал-демократических структур [41, 42] и общественная полемика о национализме [28] вынуждали Антония (Храповицкого) раз за разом возвращаться к этой теме. Не последнюю роль играло и то обстоятельство, что национализм встречал поддержку у части православного русского общества, увидевшего в нем противоядие либеральному космополитизму и левому интернационализму. Приведенные выше доводы против национализма западноевропейского образца владыка повторял во время беседы с наследником сербского престола кронпринцем Георгием, отметив, что «патриотизм сербский поучителен, во-первых, потому, что он не подобен европейскому беспринципному национализму, который является просто расширенным себялюбием, коллективным эгоизмом, коллективною гордыней», а во-вторых, тем, «что он не отрывает сердец своих последователей от другого духовного отечества <...> от вселенской Христовой Церкви» [22: 807]. Практически каждый год, начиная с 1908-го, владыка касался темы национализма либо в проповедях, либо в беседах, либо в статьях.
В марте 1910 г. Антоний (Храповицкий) провел беседу о национализме с будущими пастырями - семинаристами. Как кратко сообщало епархиальное издание, архиерей в своей беседе указывал на то, что «это направление появилось собственно в последние годы и заявило о себе с особой силой как результат отрезвления общества от космополитических идей, усердно проповедуемых социалистами и революционерами». Но, несмотря на это, православному духовенству следует идти вместе с националистами только тогда, когда последние «не нарушают прав Церкви и не восстают против религии». «Нужно сказать, что националисты нередко становятся во враждебные отношения к православию, - говорил архиерей. - По своему характеру наш национализм является направлением весьма неустойчивым и неопределенным».
Проведя далее разделение между национализмом государственным и племенным, владыка признавал первый ненадежным («объединение людей различных верований в одном государстве является непрочным»), а второй - искусственным и безыдейным («одно только племенное родство людей между собою не имеет большой цены»). К «племенному» национализму владыка Антоний отнес неославизм, особо подчеркнув, что «самым близким к православной церкви направлением является славянофильство в том виде, в каком оно выражено в сочинениях Киреевского, Ив. Аксакова и др.», поскольку славянофилы, проповедуя и защищая национальную идею, были «во всем согласны с учением православной церкви» [13: 362].
Последнее замечание было неслучайным. Идеологи русского национализма неоднократно навлекали на себя критику православного духовенства, указывавшего им на порой весьма вольное понимание православного вероучения, недопустимость ревизии церковных канонов и предания, нападок на церковь и ее служителей. В частности, архиепископ Антоний был вынужден дать отповедь известному публицисту, идеологу Всероссийского национального союза М.О. Меньшикову, нередко позволявшему себе весьма сомнительные, с православной точки зрения, пассажи. Считая Меньшикова «дельнее других фельетонистов», человеком «несомненных дарований» и «недюжинного ума», владыка категорически не соглашался с выводами публициста о разложении православного монашества и «потери им даров» и обращал внимание на тот прискорбный для него факт, что автор широко известных «Писем к ближним» «чужд религиозности, чужд христианства, чужд церкви и молитвы» и, по сути, совершил языческое отступление от христианской веры и жизни [5: 543-546]. «Нет, г. Меньшиков, если желаете быть русским националистом и народником, то советую вам монахов любить да жаловать, - писал архиерей. - Смотрите, как их полюбили, когда узнали их наши лучшие писатели - Достоевский, Апухтин, А. Толстой, Киреевский, Муравьев, Норов и др.» [6: 565].
Наиболее полную и законченную форму суждения Антония (Храповицкого) о русском национализме, его месте, опасностях, перспективах и соотношении с православным вероучением нашли отражение в статьях, вышедших в январе 1914 г. В первой из них, с говорящим названием «Что значит быть русским националистом?», опубликованной сначала в газете «Киев» [11], а затем перепечатанной рядом других изданий, архиерей в духе предшествовавших своих выступлений и статей противопоставлял русскую (восточную) культуру западной. В первой из них, писал владыка, религиозно-моральный принцип довлеет над формально правовым, а потому тот русский национализм, что вслед за европейским со страниц «больших и модных газет» демонстрирует свою отрешенность от «религиозных и иных высших целей жизни» и, не стесняясь, призывает общество к энергичной борьбе ради «зоологического самосохранения», для православного человека приемлемым быть не может. «Защищать свой угол, свою берлогу свойственно всякому живому существу, - отмечал он, - но ведь иное дело животное самосохранение, а иное - святое самопожертвование, служение родине как святыне, а не только как коллективному эгоизму: последнее может быть очень энергичным, как служба своему трактиру, своему коммерческому банку, но считать его возвышенным, одушевляющим, требовать на таком служении жертв возможно ли по какой логике?» [11].
По убеждению архиерея, если общими чертами какого-либо племени оказываются не моральные ценности, а только общий язык и происхождение, то «брататься на таком внешнем, даже ничтожном признаке» - то же самое, что объединяться рыжим, лысым или курносым для отстаивания своих природных особенностей. Разве «не сумасшествие, - рассуждал владыка, - что предлагают поклонники «зоологического национализма», желающие объединить нацию вне ее исторических задач и заветов, вне ее веры, вне всего святого и возвышенного? Одно из двух: или признайте самою нацию носительницей высшей идеи, которую она призвана осуществить в истории, или освобождайте патриотизм от всякой нравственной обязательности и признайте его простой защитой своей шкуры, своей берлоги, своей мелочной лавочки». Но в последнем случае, предупреждал архиепископ Антоний, русские люди в массе своей не пойдут за националистами, «потому что русские люди, не исключая самых рьяных нигилистов, могут идти только за принципом - иногда химерическим, иногда диким, иногда даже прямо разрушительным; но быть стадом обезьян, которые очень дружно и охотно отстаивают свое беспринципное существование, русские люди не могут» [11].
Во второй статье, «Наш национализм и загадка Пушкина» (в другом варианте - «Наш национализм и задача Пушкина)», увидевшей свет в то же самое время, что и первая [3; 4], архиерей указывал, что русский национализм не всегда оказывается истинно национальным. «Иное дело, - отмечал он, - быть националистом по настроению, по симпатиям, по убеждениям национальным и нравственным; иное дело примыкать к политической программе национальной партии. <...> Националистов принципиальных меньше, чем националистов партийных или политических. Почему? Да потому, что для национализма первого типа нужен нравственный подъем, а для второго - только здравый смысл. При императоре Николае I почти все члены русского общества были политическими националистами по своим государственным убеждениям, но по симпатиям, по государственному настроению духа, по обычаям своей жизни большинство были западниками, скучали в России и в русской деревне, а утешались в Петербурге и в Париже; они молились (изредка, конечно) преподобному Сергию, но восхищались Байроном, слушали в церкви покаянные мефимоны, но наслаждались Поль де Коком» [3; 4: 52].
Однако означала ли критика Антония (Храповицкого), что архипастырь был убежденным противником любых проявлений русского национализма? Очевидно, нет. В тех же публикациях архиерей делал важные оговорки. «У нас мало националистов принципиальных, националистов в полном смысле слова» [3; 4: 53], - с сожалением отмечал владыка, поясняя, что под таковыми он понимает тех, кто ведет борьбу за нравственные идеалы русского народа, т. к. «и внешнее благосостояние государства упрочилось бы при таком направлении жизни гораздо крепче, чем при грубо эгоистическом настроении государственного законодательства; но цель жизни народной была бы не в самом этом благополучии, а в достижении высших нравственных целей, благополучие же явилось бы как следствие» [11].
Антоний (Храповицкий) призывал партийных вождей и идеологов русского национализма отрешиться «от начал только утилитарных», быть «националистами по принципу», «разъяснять и в печати, и на кафедре школьной, и на кафедре представительных учреждений, во имя чего следует отстаивать русское государство, русское племя, русский язык, русский быт», т. е. проповедовать религиозное призвание русского народа, который «теперь один из всех народов сохранил в своем сознании, своем сердце неповрежденным то драгоценное сокровище, которое дано всему человечеству небом, т. е. христианство, и кроме, как от русского народа, неоткуда его теперь заимствовать всем прочим народам», т. к. «только у нас сохранилось разумение первой заповеди Евангелия о смиренномудрии, без коего тщетны все прочие доблести; только у нас сохранился взгляд на жизнь не как на наслаждение, а как на подвиг, на подвиг самоотвержения и самоусовершенствования» [11].
Таким образом, по мнению архиерея, главнейшая задача русского национализма заключалась в сохранении, преумножении и защите своего духовного наследия и противодействии «безнравственной культуре Запада». «Наш национализм должен обратить душу нашего общества к оставленному им народу, должен выяснить нравственные нужды нашего народа, должен Россию сделать Русью, Святою Русью, должен снова быть для нее равноапостольным Владимиром», - резюмировал архипастырь [11].
Критикуя вождей русского национализма, Антоний (Храповицкий) не чурался общения с ними и был открыт к конструктивному сотрудничеству. Во время выборов в IV Государственную Думу волынский архиепископ возглавил предвыборный комитет, выпустив воззвание, в котором указывал приемлемые, по его мнению, принципы политического объединения православных русских избирателей во время выборов (таковыми провозглашались «исторические начала русской народной политической жизни: православие, самодержавие и русская народность») и одобрял создание в ходе избирательной деятельности блоков и соглашений «с партиями не левее националистов» [31: 267-268; 38: 337].
Таким образом, русские националисты, несмотря на критику их идеологии, рассматривались владыкой пусть и сбившимися с прямого пути, но все же союзниками, а не противниками. При этом архипасты- рем-монархистом подчеркивалось, что его поддержки на выборах не найдут не только революционеры-атеисты, либералы-космополиты и иноверцы, но и «самые строгие монархисты... отрицающие нашу святую веру, формальные, черствые консерваторы, даже крепостники, надеющиеся обеспечить общественный порядок только усилением карательной власти без веры и Церкви или допускающие последнюю только в качестве пугала для простого народа». Не стоит также искать поддержку у него и «верующим в Бога и верным законной власти лицам, которые захвачены западничеством, англоманией или галломанией, которые полагают задачу России и русского правительства только в том, чтобы пересажать к нам западноевропейские порядки и глубоко презирают наш народ, взирая на него как на tabula rasa, как на безвольный материал для всяких административных и мнимо-просветительных упражнений интеллигентных фантазеров» [8]. Приведенные строки наглядно показывают, что владыка был готов дать отповедь не только националистам, но и правым монархистам, если те теряли живую связь с церковью, а также и тем православным христианам, которые, утратив национальное чувство, готовы были строить в России общество и государство по западноевропейскому образцу.