Разумеется, то, о чем идет речь, не является логическим решением парадокса. Утверждение, что поиск должен полагаться на некоторое предзнание о вещи, не избавляет от необходимости доказывать истинность этого предзнания. И даже если, как это делает Аристотель, в качестве самого исходного предзнания мы будем принимать чувственные данные, мы все равно остаемся в тисках парадокса: если мы признаем, что наши чувственные данные истинны, то по (Z1) мы уже обладаем полнотой абсолютного знания, и дальше искать необходимости нет. Если же мы признаем чувственные данные только в качестве исходных допущений для построения знания, то по (Z2) дальнейший поиск невозможен, так как мы не знаем, что именно мы ищем, и не обладаем уверенностью в истинности самих чувственных данных.
Таким образом, то, что зачастую называют «решением Аристотеля» парадокса Менона, на деле оказывается аналогичной платоновской попыткой обойти затруднения парадокса. В этой попытке Аристотель не учитывает того затруднения, которое мы при разборе предпосылок для окончательной формулировки парадокса у Платона обозначили как второй тезис: «Невозможно установить, что есть часть конкретной вещи (F), не зная, что есть сама эта вещь» [9. C. 150-153]. Более того, для Аристотеля как раз этот вариант и оказывается приемлемым вариантом осуществления поиска - «нет ничего нелепого в том, что кто-то каким-то образом знает то, что он изучает», - очевидно, полагая возможным и продуктивным принцип поиска целого по его частям, хотя согласно второму тезису невозможно установить, с частью какого целого мы имеем дело, не зная предварительно этого целого.
Другое дело, что в доктрине Аристотеля имеется существенное уточнение в отношении понимания поиска: всякий поиск возможен только там, где нет эпистемы, а сама эпистема - это конечный итог всяких поисков в некоторой отдельно взятой области, точное научное знание. Вообще, греческое слово эпистема чаще всего переводится как наука или знание в его противопоставлении искусству или ремеслу (technз), которые противопоставляются как теоретическое и практическое. Ищет тот, кто не имеет устоявшегося мнения, позиции, тот, кто принимает решение, например, относительно совершения доброго или злого поступка (таким образом, как мы показали выше, анализируя проблему соотнесения, цель будет различаться, но принцип поиска во всех случаях один и тот же). При этом, в отличие от предыдущей традиции рассмотрения поиска, Аристотель уже четко различает между практическим поиском и таким, который будет специфичен для теоретической философии, а именно для аналитики, т.е. эпистемический поиск [6]. В таком случае эпистему следует понимать как теоретическое знание. Такое теоретическое знание, или науку, следует, разумеется, отличать от понятия современной науки. Обсуждая нюансы понимания эпистемы у Аристотеля, Е.В. Орлов пишет, что если Платон понимал эпистему в свете проблематики узнавания и определения, то Аристотелю важно подойти к этому вопросу с позиций различения присущего в сути и сопутствующего самого по себе, в связи с чем он называет эпистемой прежде всего «доказательство присущности одного другому, т.е. доказательство сопутствующего самого по себе. Эпистема стала не определением, а доказывающим силлогизмом» [5. C. 106].
В целом, важным для философии Аристотеля оказывается не столько различение практического и теоретического разума, сколько акцент на различении практического (этического) и эпистемического поиска как сугубо новаторских именно для философии Аристотеля, поскольку все другие виды поиска в какой-то мере можно отследить в предшествующих философских учениях. Е.В. Орлов пишет: «Аристотель истолковывает философию своих предшественников как философию практического разума, а от себя добавляет философию теоретического разума» [5. C. 58]. Выше мы уже говорили о том, что представление о «практической философии» достаточно спорно в свете проблематики поиска у Аристотеля, и вопрос, можно ли считать собственно философским то, в основании чего лежат phainomena, а не endoxa, открыт. Но различение поисков по конечной цели - действительно новаторский элемент аристотелевской доктрины и именно этот момент лежит в основании различений этического и эпистемического поисков. Поиск может пониматься как эпистемический (поиск причины и истины) и этический («поиск средств достижения блага для себя и для государства (полиса)») [5. С. 148]. При этом и силлогизмы - еще один хрестоматийный элемент новизны аристотелевской философии - будут различаться как практические, так и эпистемические, но первые «относятся к тому, что может быть иначе, и по отношению к чему надо принимать решение, а эпистемические - к тому, что не может быть иначе (о том, что не может быть иначе, решения не принимаются), а также в том, что в практических силлогизмах вместо заключения следует поступок (праксис), а не заключение силлогизма в виде пропозиции» [6. С. 21-49. С. 44]. Эпистемическое «существует с необходимостью, а значит, вечно, ибо все существующее с безусловной необходимостью вечно, вечное же не возникает и не уничтожается» («Никомахова этика», 1139b 20-25). В таком виде Аристотель фактически перетолковывает парадокс Менона на свой манер: не как затруднение, а как необходимое движение от Z2 к Z1 - от недостаточного знания к абсолютному. Причем если (в полном согласии с Платоном и всей предшествующей традицией) первая посылка - неизвестное нельзя найти - отбрасывается полностью и постулируется необходимость такого поиска, то вторая посылка (рассматриваемая и Платоном, и предшественниками в духе второй - к полноте знания можно только стремиться, абсолютное знание недостижимо, а потому Z1 сводилась к Z2) у Аристотеля начинает рассматриваться сугубо в ключе собственно парадокса Менона - если мы достигли абсолютного знания, поиск останавливается и абсолютное знание достижимо. То есть Z1 становится не тупиковым вариантом поиска, который не берется в расчет, а целью и смыслом подлинного поиска. Таков взгляд Аристотеля на парадокс Менона, если рассматривать его в контексте поиска.
В целом, если обсуждать точку зрения Аристотеля применительно к науке, поскольку именно точное научное знание оказывается конечной целью эпистемического поиска (а в свете «решения» парадокса Менона - и любого поиска как познавательного принципа вообще), то Стагирит не регламентирует поиск как таковой, признавая любой метод исследования. Аристотель регламентирует не то, как мы достигли наших результатов, или то, в чем состояли шаги поиска, для него наиболее важным представляется конечная цель и конечное оформление этих результатов. Нетрудно согласиться с М. Нуссбаум, что для Аристотеля неважно, как мы пришли к тому или иному знанию, но если в результате нашей работы мы в состоянии дедуцировать выводы из приемлемого первого принципа, то и сам поиск может считаться приемлемым [11. P. 111]. То есть для Аристотеля важно продемонстрировать не то, что некоторое знание (сродни мнению) достижимо вообще, ему важнее продемонстрировать, что у исследователя имеется возможность достигать именно подлинного, конечного знания; именно поэтому эпистема является тем, что не может быть иначе, то, что не может быть рассмотрено с позиций истины или лжи, поскольку для подлинного знания не существует ни правильность, ни ошибочность - оно вне эталонных измерений. Свой поиск ученый может начинать с какой угодно точки, может приступать к нему вообще без всякого силлогизма, но если он хочет кого-то убедить в эпистемологическом статусе своих результатов, в их подлинности, то формить эти результаты следует в дедуктивной форме [11. P. 111]. На основании этих доводов следует признать, что статус эпистемического поиска более высок, чем статус не только практического поиска, но и любого поиска вообще, и если мы находим составные части как практического поиска, так и теоретического поиска в одной и той же дисциплине, именно ее эмпирическая (эпистемическая), а не философская составляющая будет иметь более высокий статус и более весомое значение.
Таким образом, расхождения между дисциплинами практического и теоретического характера не должны переноситься также и на методы. Эпистемический метод поиска как излагающий принципы дедуктивного вывода и построения и поиска определений, но при этом исходящий из анализа phainomena, на наш взгляд, является базовым, или лучше сказать проверочным, для любого иного поиска; в противном случае, диалектический метод, также опирающийся на умозаключения, а не на авторитетные суждения предшествующих поколений философов, как следовало бы эндоксическому методу, не смог бы служить диалектике, закладывая начала всех остальных учений. Иными словами, поиск действительно можно начинать с любой точки, использовать его для любой дисциплины, только учитывая расхождения в объектах и сути самих методов, но убедительными результаты такого поиска будут только в том случае, если оформить их в дедуктивной форме, прибегнув к принципам эпистемического поиска.