Большевики в России оказались единственной политической силой, поставившей задачу конструирования политических машин власти, альтернативных государству и существующих рядом с ним. Первая из них - партия как организация профессиональных революционеров, ставшая материнской платформой, питавшей и направлявшей жизнедеятельность целой совокупности организаций (государство, профсоюзы, местные советы, женсоветы, комсомол, кооперация, творческие союзы и т. п.) после революции и гражданской войны. Создание и эффективное функционирование машин власти было возможно при условии соответствующей институциональной среды. Поэтому конструирование политических машин власти шло рука об руку с конструированием новых систем в экономике и в социальной и культурной областях, с решительной трансформацией общества снизу доверху, завершая этот процесс и закрепляя его итоги антропологической революцией - сотворением нового человека усилиями инженеров человеческих душ. К их числу относили не только писателей, но и всех работников идеологического фронта. Функция идеологии в системной трансформации общества заключалась в создании условий для «производства» такого вида знания, которое бы, ввиду почти полной непригодности для этих целей научного знания, стало материалом конструирования новых политических и иных институтов общества.
Именно эта функция идеологии как базовой структуры в сфере духовного производства закрепила сдвиг марксистской идеологии к полюсу религии. Конечным результатом этого сдвига стала тенденция к популяризации и одновременно догма- тизации знания, в первую очередь, знания об обществе. Достигалось это посредством абсолютизации социальных факторов даже в тех областях знания (естествознание, математика, языкознание), которые, казалось бы, были предельно удалены от общественно-политических актуализаций: «буржуазная лженаука» (кибернетика), «советская» физика, «мичуринская» биология. Популярное и догматизированное знание стало не только духовной «пищей» советского человека, проходившего идеологическую обработку в системе образования, но и «плотью» общественных институтов, скреплявших жизненный уклад советских людей. В своем социальной функционировании эти институты выполняли ряд функций: они (1) поддерживали веру в реальность и осуществимость революционного идеала; (2) утверждали приоритет социального над теоретическим под лозунгом превосходства революционной практики перед теорией (в том случае, если речь шла о теории самого Маркса, использовали формулу «творческое развитие марксизма»); (3) формировали культурную традицию, так называемую культуру партийности, согласно которой классовая точка зрения объявлялась первым условием возможности картины мира, отвечавшей требованиям научности и истинности.
Идеология и дискурс: предпосылки новой методологии
Так начинается другая эпоха - время массовых идеологий, служащих инструментами в руках вождей по завершении «восстания масс». Вождь и масса - два неразрывно связанных полюса в социальной структуре индустриального общества, где потребление образует вторую половину жизни «среднего» (массового) человека, субъективно более ценную и значимую для него, чем производство. В этом разрыве и столкновении потребления и производства проявляется отмеченное еще Фрейдом противостояние принципа удовольствия и принципа реальности.
Ключевая черта идеологии в данный период заключается в том, что она становится функциональным формообразованием массовой культуры, ее отраженным свечением. Массовая культура составляет внутренний потенциал идеологии, определяет меру ее влияния на социальное поведение масс посредством культурных образцов. Идеология «питается» массовой культурой, поэтому расцвет последней может приводить к секуляризации идеологии, переходу ее из формы политической в иную - социально-организационную. Роль социально-организованного опыта в осуществлении социалистического проекта настоятельно подчеркивал ведущий теоретик «пролетарской» идеологии - Богданов, вынужденный пересмотреть взгляды Маркса не только в области философии, но и в отношении к идеологии и произвести переоценку роли идеологии в революции и строительстве социализма. Когда сегодня определяют идеологию как систему ценностей, обусловливающих ориентацию человека в мире, имеется в виду секуляризованная идеология общества массового потребления.
Расцвет массовой культуры в России 1990-х гг., культуры крайне низкого качества, но, тем не менее, удовлетворяющей своему функциональному назначению, свидетельствует о том, что идеология советского периода сохранилась в нашем обществе, спустившись с высших этажей Системы (государственная политика, «высокая» культура, моральный кодекс, законодательство) вниз, в повседневную жизнь массового человека. Он остался советским человеком, homoideologicus, винтиком социально-политической Машины, которая эксплуатирует его по-прежнему, но с помощью новых приемов - манипуляций, основанных не на страхе смерти, а на соблазне. Принцип удовольствия стал признанным стержневым началом жизни массового человека. Реальность заслоняется в глазах этого человека малохудожественными «картинами» многочисленных сериалов, дополняемых рекламными роликами. Характерно, что и сериал, и клип эстетически однородны и отвечают так называемому «художественному» вкусу массового заказчика-потребителя, запросу с его стороны.
Доминирование в постсоветском массовом обществе стиля ретро - следствие неспособности идеологии к стимулированию творчества. Идеология принципиально репродуктивна, ей нужен художественно, научно (и т. п.) значимый образец - продукт высокой культуры, формой (и авторитетом) которого (образца-раритета) она маскирует и маркирует свои копии-симулякры. Общество, захваченное идеологической деконструкцией сверху донизу, утрачивает способность к творчеству, креативность. Оно начинает «проедать» культурное наследие, классику - научную и художественную; более того, место классики теперь занимает «масскульт» советской эпохи. Новая массовая культура изначально вторична, она производит римейки второго порядка, истощая в итоге культурную почву до полной окаменелости. У такого общества попросту нет перспективы, поскольку оно утрачивает прошлое, подменив его виртуальной реальностью, сотканной из копий-симулякров.
Можно предположить, что постмодерн, так или иначе проявляющийся в формах постбытия высокой культуры в современном российском обществе, - показатель (и результат) идеологизации интеллектуальной элиты в массовом обществе. Высокая культура в массовом обществе переживает процесс идеологической деконструкции, как только ее представители ставят во главу угла успех, имеющий денежный эквивалент и сопровождаемый популярностью. Последнее прямо отсылает нас к массе - это те, кто платит за культурный продукт, кто восхищается его автором и т. п.
Состояние массовой культуры и идеологии в современном российском обществе характеризует те условия, в которых возможен (или невозможен) переход к новой методологии социального познания. Решимость и готовность отдельных ученых и научного сообщества к такому перелому - вещь важная, но не определяющая. Независимо от них существует интеллектуальный горизонт, ограничивающий осуществление новых проектов. Это - ситуация, когда, согласно поговорке, в новые мехи вливается старое вино. Дело в том, что в советской России марксизм был чем-то большим, чем одна из теоретических концепций исторического развития общества, чем один из методов познания - наряду с другими. Он, что называется, по определению не мог стоять ни в каком ряду с другими теориями и методами - как вершина (Ленин: «Монблан») науки, недоступная усредненному уму человека массового общества.
Марксизм в нашей социальной науке выступал в роли метаметодологии. За долгие годы в советской науке и в культуре в целом сложилось тесная связь между классическим типом рациональности, который был присущ науке и культуре XVN-XIX вв., с одной стороны, и советским марксизмом как метаметодологией социальной науки (говоря шире, метафизикой советской культуры в целом), с другой. Не только авторитет марксистского Учения, но и культура в целом предопределили возникновение того барьера на пути движения к новому мышлению, который сдерживал попытки выхода за пределы умственного горизонта классической рациональности, отбрасывая социальную науку к идеям и решениям, характерным для науки и философии первой половины XIX века. Но главной духовной «скрепой» оставалась идеология, менявшая функции и формы по мере эволюции массовой культуры, политического режима, государства и т. п. и определявшая господствующий (нормативно «правильный») тип мышления.
Соответственно, и изживание марксизма возможно в русле деидеологизации, суть которой не в отказе от марксизма и переходе к какой-то иной идеологии из числа существующих (либерализм, консерватизм) либо вновь разработанной (например, идеологии государственного патриотизма), а в кардинальной смене типа мышления, той его метаметодологии, которая складывается под воздействием кода индустриального общества. Причем, это воздействие получает идеологическое закрепление, санкцию. В этом смысле отказ от марксизма становится неизбежным и, по сути дела, побочным следствием преодоления прежней метаметодологии. Но, вместе с тем, отказ от советского марксизма может привести и, как показывает опыт последних двадцати пяти лет, приводит к преодолению кода индустриализма, ибо другие варианты индустриалистского мышления (например, позитивизм или прагматизм) у нас исторически отсутствуют, не имеют корней в культурной почве. Этот выход из-под влияния индустриального кода и, соответственно, обесценивание в глазах массового индивида классической рациональности приводят к расцвету иррационализма в массовом сознании, к повальным увлечениям мистикой, спиритуализмом, нетрадиционными религиозными взглядами.
На наш взгляд, промежуточным этапом на пути к новой метаметодологии может стать формирование нового дискурса, который мог бы заменить (вытеснить) дискурс революции в структуре методологии социального познания. Для современной России характерно «половодье» дискурсов, вышедших на поверхность общественной жизни, в публичное пространство массовой коммуникации после крушения официальной идеологической доктрины. Ввиду отсутствия в обществе более или менее устойчивой, закрепленной в культуре традиции согласия, разветвленной сети медиативных практик новорожденные дискурсы оказались в принципе незавершаемыми, остались в фазе «речи», не достигнув конечного состояния «языка». Анархичное сосуществование большого количества дискурс-«речей», напоминающее гоббсовскую войну всех против всех, закрепляет эту духовную и политическую раздробленность в обществе, атмосферу взаимного неприятия, боязни «другого», который воспринимается не просто как «чужой», но как олицетворение угрозы практически апокалиптического характера. Отсюда нетерпимость к иному мнению, к иной позиции по любому вопросу, от обыденного до макрополитического, отсюда накал ведущихся в обществе дискуссий и споров, их эмоциональная перегруженность. Это скорее диалог «глухих», столкновение монологических «речей», цель которых - манифестация своего «Я», а не достижение договоренности по актуальному вопросу.
Вопрос о том, каким должен быть новый дискурс, является открытым. По крайней мере, его открытие должно быть сделано не «на кончике пера», не путем теоретических рассуждений, а в самой реальности - в культуре. Новый дискурс должен быть подчинен задаче поэтапного конструирования не будущего, а настоящего; конструирования, предполагающего маятниковое перемещение от одной позиции к другой, противоположной. Это челночное движение представляет собой процедуру сближения полярных точек зрения и выработки «общей» позиции. В этом отношении дискурс становится средством преодоления хаотичного разнообразия в пользу порядка; преодоления, основанного на добровольном самоограничении, готовности каждой из дискутирующих сторон к уступкам ради достижения согласия.
Но для складывания дискурса данного типа необходимо одно условие - становление и укрепление институтов демократии. Модель демократии, ее «качество» - все это вещи, производные от состояния культурной почвы, во-первых, и от укрепления в человеческой массе личного начала - чувства собственного достоинства, сознания своих прав и свобод, способности к согласованию целей и задач с другими на основе обмена, взаимных уступок, баланса интересов и духовных ценностей и т. п. Институты демократии жизнеспособны лишь при определенном уровне цивилизации в обществе, и главный показатель этого уровня - не степень материального благосостояния, а готовность общества и государства (именно в таком порядке) способствовать осуществлению прав и свобод человека.
Литература
диалектика идеология либерализм консерватизм
1. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М.: Медиум, 1995. 323 с.
2. Богданов А. А. Тектология: всеобщая организационная наука: в 2 кн. Кн. 1. М.: Экономика, 1989. 304 с.
3. Бэкон Ф. Великое Восстановление Наук // Бэкон Ф. Соч.: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1971. С. 57-546.
4. Декарт Р. Соч.: в 2 т. Т. I. М.: Мысль, 1989. 654 с.
5. Кант И. Критика чистого разума. М.: Мысль, 1994. 391 с.
6. Макиавелли Н. Государь. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. О военном искусстве. М.: Мысль, 1997. 639 с.
7. Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 3. М.: Политиздат, 1955. 629 с.
8. Морозов Н. Менталитет русских: понятие, структура // Вестник Российской нации. 2012. № 1. С. 67-88.
9. Московичи С. Век толп. Исторический трактат по психологии масс. М.: Центр психологии и психотерапии, 1998. 480 с.
10. Норт Д. Понимание процесса экономических изменений. М.: Изд. дом гос. ун-та - Высш. шк. экономики, 2010. 256 с.